א ИМЯ ТВОЁ

КНИГА ВТОРАЯ, ЧАСТЬ IV

ЗВЕРИ

«Выживание есть единственная движущая сила, объясняющая всю деятельность человека».
(Рон Хаббард, «Дианетика.)

«Маленькие бестии… Нет, нет, это не индивидуумы — это индивидуальные клетки: функциональные кирпичики общего целого. Вообразите их общественное устройство, Джеймс! Абсолютная гармония, тотальный альтруизм и готовность принести себя в жертву, совершенное распределение задач и усвоение чётко определённых ролей!.. Или подумайте об их способностях построения сложных художественных форм и структур по планам, о которых они не имеют представления, но которые в совершенстве выполняют. Вообразите их способность развиваться и приспосабливаться с помощью методов, столь же прекрасных, сколь и непостижимых. И всё это заключается в таких простых формах: бесполезных, как личность, и всесильных в массе!».
(Стивен Хэнкок, «AMEISEN» (Муравьи).

Глава 85

ИМЯ ТВОЁ…

Ветер залетел в нишу, в которой я укрылся с дневником Рудольфа Лемстера. Своим порывом он потушил огарок свечи, и из кромешной тьмы выступили три прямоугольника оконных проемов, расположенных один над другим на противоположной стороне овальной стены башни. Через эти проемы в сырую, темную, свистящую ветром башню маяка заглядывало тёплое утро. И вместе с этим утром в сознание вернулась НАСТОЯЩАЯ, потерянная мною реальность. Моё сознание вновь метнулось в прошлое, и передо мной предстала самая яркая картина, пережитая мной за это время: первый приезд на Салемандрос, который затем был стерт из памяти. То, что я теперь вспомнил, отпечаталось в мозгу, словно цветная фотография.
…Бухта, в которую прибывает кораблик Фабрицио. На черной, в надвигающейся ночи, скале — крупные буквы:

STOP! SOS!

Я с удивлением таращусь на эту странную «приветственную» надпись и замечаю, что секретарь Пабло Эс-Андроса также крайне удивлен тем, что написано на неровном скалистом камне.
Затем — темная дорога в лесу. Та самая, которую позже я изучил вдоль и поперек; племя людоедов в исполнении местных парней с Орихуэлы, подвыпивший король Дитрих, на голове которого корона из Царского Села, Крисси в платье Белоснежки, Регина в красном капюшоне с плетеной корзинкой в руках, и… Рудольф! Руди Лемстер в роли Аладдина! Клочки воспоминаний, прежде проносившиеся в моем сознании, были неверны: не Саймон, а Руди был Аладдином! Саймон никогда не принимал участия в их сборищах!
И вот теперь, сидя в проеме окна на заброшенном маяке, я будто воочию увидел, как мы мчимся в Джипе-Дефендере к дому, который мне скоро предстоит считать своим домом, убежищем… Перед главным входом расстелен зеленый ковер (в темноте я принял его за траву). Я прохожу по этому ковру в сопровождении новых друзей, приближаясь к огромной фигуре, освещенной лучами софитов. Пабло Эс-Андрос исполняет песню Цары Леандер: «Ich weiß, es wird einmal ein Wunder gescheh’n! — Мне верилось, чудо свершится однажды!». Песня заканчивается, и Пабло обращается ко мне: «Приветствую тебя, мой друг на нашем скромном острове — пристанище свободных и непокоренных художников!». Мы проходим в дом. Вся гостиная пылает огнями свечей, огромные окна распахнуты, и легкий бриз доносит с океана шум прибоя и пряный гниловатый запах тины.
Распахнуты и двери на террасу. Там уже накрыты столы, и факелы бросают отблески оранжевого пламени на разгоряченные лица людей, обступивших меня. Здесь и Регина: «Дьюи, я знаю, тебе понравится у нас!». Пауль подносит мне бокал с ледяным пуншем: «На, освежись после всех этих приключений!». (После каких? — не понимаю я, но молчу. Что они могут знать о моих скитаниях?)
Тем временем Крисси и Дитрих усаживают Пабло в высокое кресло, похожее на трон… Дэннис делает знак Саймону, стоящему за микшерным пультом, и в воздухе на мгновение замирают беспорядочные светящиеся звуки скрипок. Мерная пульсация наполняет тело странным ритмом, которому хочется следовать, который покоряет и растворяет в себе.
Теперь я знаю, что эта музыка вовсе не написана композитором. Это даже не музыка вовсе, а зарегистрированные компьютером сигналы сознания одного из обитателей острова…
Я оглядываюсь по сторонам, ища Петера и Магду. Петер появляется из ниши, завешенной ракушками, где в этот момент нет рояля Вагнера, потому что рояль, окруженный горящей рампой из факелов, установлен на террасе. Петер проходит к одному из кресел и садится, закуривая сигару.
Магды я нигде не вижу.
— Дети мои, — доносится до моего внутреннего слуха мощный голос Пабло, — проводите же нашего друга к роялю! Регина, расскажи ему, что это за инструмент!
— На этом рояле играл сам Вагнер, — слышу я голос Регины. Ее лицо мелькает передо мной в бешеной круговерти других лиц, среди пляски огней и вспышек салюта. Красный капюшон она откинула на плечи, но корзиночка с бутылкой вина всё еще в ее руках.
— Что, вот так, сразу мне нужно начать петь? — восклицаю я, пытаясь перекричать крики, казалось бы, беспричинной радости и резкие порывы сумасшедших скрипок, рвущиеся из динамиков.
— Не пугайся, как только ты заиграешь, они умолкнут! — отвечает Регина. — К тому же Сайэм установил тебе микрофон!
— У тебя есть какие-то ноты? Тебе нужны твои ноты? — спрашивает меня кто-то.
Это заботливый Пауль. Он забирает у меня пустой бокал из-под пунша, который я уже успел осушить, отчего голова теперь пошла кругом, а сердце возбужденно заколотилось в груди.
— У меня в сумке тексты песен, — неуверенно начинаю я. — Я иногда забываю слова.
— Всё в порядке, — откликается Регина. — Мы сейчас принесём. Начинай пока петь то, что знаешь!
Вокруг мелькают улыбающиеся лица, мне протягивают новый бокал, на этот раз наполненный жидкостью, искрящейся красным рубином. Я подхожу к распахнутому роялю, на котором, по словам Регины, когда-то играл сам Вагнер, ставлю бокал на левый бакенклёц — непривычно широкий, явно продуманный для бронзовых шандалов; усаживаюсь на банкетку, пробегаю пальцами по желтоватым клавишам, освещенным пламенем факелов… затем решаюсь и протягиваю руку к бокалу, тут же осушив его до дна. Руки вновь кидаются к клавишам, и музыка рождается будто сама собой; и голос льётся, усиленный мощными динамиками.
«В пустой маяк, в лазурь оконных впадин, Осенний ветер дует — и, звеня…» — проносится мой собственный голос над моей головой. Песня разлетается эхом по террасе, отражается от стен опустевшей гостиной и, словно огненная птица, уносится в ночную тьму, к берегу океана, бурлящего своими волнами где-то внизу. Все тут же умолкают, и я пою, не думая больше ни о том, что могу забыть слова, ни о том, что меня слушают, ни о странном этом острове, ни о…
— Вот твои тексты! — слышу я голос, прозвучавший в тот момент, когда песня подошла к концу, сменившись аплодисментами.
Я поворачиваюсь на голос, машинально протягивая руку, чтобы взять свои бумаги и поставить их на пюпитр. И тогда я вижу обладателя голоса. Он так и остался босой, в малиновой безрукавке и в белых шелковых шароварах, подпоясанных красным поясом, за который заправлена кривая турецкая сабля. Голову украшает малиновая феска с кисточкой. Кисточка свисает набок и щекочет ему правое ухо. Я знаю этого парня. Где-то я видел его прежде.
Теперь я знаю, кто этот парень.
А тогда, в той реальности, я улыбаюсь юноше в малиновой безрукавке и шелковых шароварах, а он улыбается мне. На его загорелом лице ярко выделяются глаза, светящиеся лихорадочным блеском и обведенные синеватыми кругами, будто парень хронически недосыпает. Голос его, несмотря на то, что он пытается кричать, звучит глухо и как-то по-старчески. Передо мной стоит молодой парень, но слышу я голос старика…
— Руди. Меня зовут Руди Лемстер, — кричит он, пытаясь перекрыть шум аплодисментов и возгласы на террасе.
Где-то я его уже видел. Вроде бы, на каком-то концерте. Могло быть такое?..
Я был в двух шагах от того, чтобы вспомнить Германию и тот вечер во Франкфурте-на-Майне; встречу с дёрганным несчастным художником во фраке с чужого плеча, но Руди сбивает меня с мысли:
— Два года я стажировался в России, — говорит он, — и теперь хотел бы спросить тебя об одной вещи… Я знал русское стихотворение, в конце которого нужно добавить одно слово, не написанное автором.
— И что теперь? — тороплю я его. Время бежит, я больше не пою, и публика, только что разогретая мною, постепенно начинает отвлекаться.
— Дело в том, что я знал, а теперь вдруг забыл это слово. Но мне кажется, что это слово очень важно для меня… Не знаю, почему, но мне просто необходимо…
— Ну, давай же, читай это своё стихотворение, — вновь тороплю я его.
И тогда своим сиплым старческим голосом, на ломанном русском языке он начинает читать стихотворение Марины Цветаевой. И пока он читает, слезы медленно ткут по его загорелым, иссохшим щекам…

Имя твоё — птица в руке,
Имя твоё — льдинка на языке.
Одно-единственное движенье губ.
Имя твоё — пять букв.
Мячик, пойманный на лету,
Серебряный бубенец во рту.

Камень, кинутый в тихий пруд,
Всхлипнет так, как тебя зовут.
В легком цокоте копыт
Громкое имя твое гремит.
И назовет его нам в висок
Звонко щелкающий курок.

Имя твоё — ах, нельзя! –
Имя твоё — поцелуй в глаза,
В нежную стужу недвижных век.
Имя твоё — поцелуй в снег.
Ключевой, ледяной, голубой глоток…
С именем твоим — сон глубок.
Имя твоё…

— Блок! — восклицаю я теперь, и слово это, будто выстрел, разносится внутри полой башни маяка:
БЛОК!
БЛОКЪ!
BLOCK!!!
Дневник Руди Лемстера — недочитанный мной дневник Руди — падает на ступеньку винтовой лестницы, затем на ступеньку ниже; потом он приближается к самому краю, и… с шумным шелестом, как огромная белая птица, падает в черную, бездонную шахту.
Но мне больше не нужен этот дневник. Что-то не сработало в чёткой и глубоко продуманной системе Пабло Эс-Андроса. Одно лишь слово, и я вспомнил всё — всё, что с таким старанием прятали от меня, и всё, что затем с помощью всяких психологических трюков пытались достать из моего подсознания.
Ко мне вернулись те два месяца, которые, как я считал, безвозвратно выпали из моей жизни. Те самые два месяца, в которых скрывалась тайна. Одно лишь слово, и события тех потерянных дней развернулись, как на экране; и самое главное — теперь они не казались такими загадочными и необъяснимыми…

продолжение

❈ ═══════❖═══════ ❈

назад, на оглавление