ֆ ВСТРЕЧА НА МАЯКЕ

(Книга вторая, глава 87)

В течение недели я тренируюсь в ловкости и меткости стрельбы из огнестрельного оружия и прохожу сеансы дианетики под аудитингом самогó Пабло Эс-Андроса.
В один прекрасный день, когда Учитель приходит к выводу, что я готов к следующему этапу, все собираются в гостиной, где Пабло расспрашивает меня о моей жизни на континенте. Покоренный бурлящей энергией своих друзей и их необычным modus vivendi, я охотно рассказываю о себе. В тот же день мне предлагают небольшую «халтурку»: работу переводчика — на время, пока я гощу на Салемандросе. Я с радостью соглашаюсь, потому что мне нужны деньги. На следующий же день происходит встреча с русскими, на которой меня представляют как художника: нового ученика великого Пабло Эс-Андроса, который по чудесному совпадению знает русский язык.
Я легко справляюсь с переводом, и столь же легко нахожу общий язык со своими земляками. Вечером все вместе — покупатели и продавцы, пируют, смеются, а мои земляки радуются удачной сделке. Сама сделка немного удивляет меня. Еще бы: на моих глазах Пабло торгуется с русскими не из-за своих работ или работ своих учеников: на встрече предметом торга становятся Рембрандт, Айвазовский и Тициан. Всё, разумеется — оригиналы.
После праздника русские уплывают прочь на своей многомиллионной яхте, я же задаю Пабло Эс-Андросу резонный вопрос: откуда у него столько подлинников великих мастеров.
Пабло ждет этого вопроса. Он готов приступить к последнему этапу, после которого я либо принадлежу ему, либо заканчиваю жизнь в серном озере. Я, разумеется, о подобной альтернативе не догадываюсь. Знал бы я, на каком волоске в те дни висела моя жизнь, то умер бы, не дождавшись решения Пабло. Итак, я задаю Пабло рискованный вопрос. Не говоря ни слова, Художник поднимается со стула и направляется к выходу из гостиной. Все поднимаются вслед за ним. У главного входа вся компания усаживается в широкую американскую тачку, и под покровом волшебной удивительной ночи со звездами в черном небе отправляется вглубь острова — как говорит Пабло, на небольшую прогулку. Прогулка заканчивается на гребне высоченной горы, куда наш джип поднимается кряхтя и сопя всеми своими цилиндрами. На вершине пологого гребня — небольшая автостоянка, а с другой стороны открывается ни с чем не сравнимый вид… Желтый, светящийся в ночи опал в виде волшебного озера лежит в огромном, полукилометровом углублении. Гора, на которую мы поднялись, оказывается давно остывшим вулканом!
Опьяненный алкоголем и видом, простершимся у моих ног, я готов потерять рассудок, заявляя, что никогда не видел ничего прекраснее и, как теперь мне кажется, остров Салемандрос — та самая Обетованная земля, о которой я мечтал всю свою жизнь. Тут же, на гребне вулкана, я вновь несу бред о волшебной стране Ливиралии, которую «открыл» в своем детстве, но потерял, повзрослев и окунувшись в жестокий мир реальных проблем.
Затем, по узкой тропинке — освещённые звездами величиной с кулак, мы спускаемся в кратер и входим в волшебную пещеру, где взору моему предстаёт такое количество ценностей, какое невозможно увидеть ни в одном музее мира.
Решающий момент. Размягченный вибрацией Зова океана и скрытой психологической обработкой этих дней, я падаю на пол и плачу. Я не хочу сдвигаться с места. Я хочу остаться здесь навсегда… Я прошел испытание.
Теперь меня, рыдающего и тронутого до глубины души, выводят из пещеры, усаживают в джип, дают глотнуть из бутылки чего-то крепкого и очень вкусного и… как в сказке, я просыпаюсь на широкой постели в просторной комнате. Рядом, у моего изголовья — Регина с подносом, на котором стоит завтрак. На мое заявление о том, что этой ночью я видел волшебный сон, какого не видел никогда в жизни, она ласково шепчет, что это был вовсе не сон. Но если я настаиваю на таком определении, то Пабло Эс-Андрос предлагает мне жить в этом сне столь долго, сколь я захочу.
Я в шоке. Я не верю, что всего за несколько дней моя жизнь может из кромешного ада превратиться в волшебную сказку.
Этим же утром меня наряжают в белые одежды Ангела, и всё, о чём я прошу своих таинственных друзей — это отпустить меня побродить по острову, дабы прийти в себя и хоть как-то смириться с мыслью, что я нахожусь не во сне, а в самой настоящей реальности.
Меня отпускают, но неохотно. При этом предупреждают о крутых скалах в северной части острова, а также о том, что поскольку у обитателей острова нет часов, сверяться надо по небесам. Как только я замечу, что солнце начинает клониться к горизонту, мне следует вернуться назад, ибо к четырем часам у Пабло назначена еще одна встреча с русскими и мне, по нашему новому договору, необходимо присутствовать на ней.
Мои наручные часы у меня забрали ещё вчера. По словам Пабло Эс-Андроса, ангелы в раю не знают времени. Также забрали мой телефон: на острове нет вышек сотовой связи и телефоны здесь бесполезны. Всё это я отдал с величайшей радостью, ибо помнил, что в моей «Ливиралии» также не было ни счета времени, ни, тем более — ха! ха! — мобильников.
Углубившись в тропический лес, галдящий криками диковинных птиц, я вспоминаю всю свою жизнь: вечная борьба за существование в России; отчаяние оттого, что на Западе место под солнцем давно уже занято и чужих здесь не жалуют; катастрофа, гибель Татьяны и моего семилетнего сына… Затем — резкий поворот: жизнь в новом, чужом для меня городе среди людей с непонятным мне менталитетом: расчетливых, завистливых, жадных… воспринимающих музыку как шум; всё своё существование подчинивших законам, правилам и предписаниям. И ещё это гетто — остров Эльбы, где ханжи смотрят на тебя как на последнее отродье, а рыскающая всюду полиция видит в каждом иностранце потенциального преступника.
Я ловлю себя на мысли, что каждый раз, слыша слово «Германия», думаю не о Бетховене или Гёте, а о тех полицейских, что пригвоздили меня к капоту машины, унижая и обыскивая. И всё лишь потому, что я гулял в «неправильном» спортивном костюме без люминесцентных нашивок, а вместо гантелей держал в руках простые камни с дороги. Будто бы в отместку я захожу вглубь леса, сбрасываю с себя неправильную одежду, затем вновь выхожу на дорогу, подбираю с обочины пару увесистых булыжников и, размахнувшись ими, громко, во всю силу легких, кричу:
— Ну что, где вы, сволочи? Идите сюда, попробуйте приказать мне одеться! Фига! Отныне я буду ходить только голым, и бьюсь об заклад, никто не только не скажет мне ни слова поперек, но и не встретится на пути! Я один здесь, в своей Ливиралии, поняли вы?!!
Теперь, сидящий на полу в комнате-фонарь с воспаленной раной на руке, погруженный в состояние полного прозрения, я понимаю, что углубившись в лес и сбросив с себя одежду, я невольно лишил Рамана возможности наблюдать за моими перемещениями. Раман, конечно же, наблюдал за мной и знал мое местоположение, а факт того, что я перестал двигаться, он объяснил тем, что «обалдевший от всего увиденного, Дьюи забрался в лес и просто-напросто уснул крепким сном».
Я же, бредущий абсолютно голым по дороге, испытывал, помимо всего, необычайное сладострастие, удовлетворяя не только жажду мести, но и страсть к эксгибиционизму, которая и была, наверное, причиной всех моих стычек с полицией и ненависти ко мне со стороны приличных законопослушных граждан. Итак, я бреду будто пьяный по девственному, нетронутому тропическому лесу, продолжая истошно и победно орать, посылая Германию (а с ней и всю Европу) с их законами в жопу, пока передо мной, в самом конце дороги, выводящей из леса, не вырастает человеческая фигура.
Это был тот самый «странный» Саймон.
Разумеется, он ничего не говорит мне. Саймон — немой. Но по всему его виду ясно, что он куда-то зовет меня; и вовсе не к озеру с хрустальной водой, что сверкает сквозь буйную растительность, а куда-то в сторону, в небольшой лесок, где не видно даже и намёка на тропинку. Кстати сказать, Саймон совершенно не удивлён моему внешнему виду, будто бы ходить голышом на острове — в порядке вещей. Когда мы выходим, пробравшись сквозь непроходимые заросли высокой травы и кустарника к маяку, я уже знаю, зачем Саймон привёл меня сюда. Ранее в гостиной Крисси сказала, что на маяке прячется тот самый «странный» Руди Лемстер, который на моих глазах устроил скандал с истерикой, напав на секретаря президента Германии Элеонору Барсик. Правда, ни Крисси, ни ученики Пабло не знают о том, что все две недели, пока длится обработка нового ученика Пабло Эс-Андроса, Рудольф Лемстер не скрывается здесь от мира, а убористым почерком заполняет свой дневник: обличительный документ, как он сам его называет.
Пока о дневнике мне ничего не известно, но «странный Рудольф» вызывает во мне симпатию и любопытство, а секретарь президента, передвигавшаяся по волшебному острову на личном лимузине и скупавшая картины на деньги налогоплательщиков — лишь ненависть и злобу. На месте Руди я не сдался бы так легко и точно придушил бы эту суку. Таким образом, Руди заочно становится для меня другом и единомышленником.
…И вот — мой первый заплыв мимо двух отвесных рифов. За моей спиной из-за леса встает солнце, и маяк не кажется таким мрачным, каким показался мне позже, когда я «открывал» его во второй раз. Саймон плывет чуть впереди меня, указывая путь к волнорезу. Вместе мы поднимаемся на риф и проходим все мостки, оказавшись перед дверью, которая тогда не была еще заперта. Саймон останавливается, и я понимаю, что дальше он не пойдет. Я не знаю их отношений с Лемстером, но судя по сцене в гостиной, Руди не будет рад его видеть.
Но почему я?.. Почему я должен подняться на башню, где, по словам Крисси, скрывается псих?
Достигнув узкого прохода в верхнее помещение, я тихо шепчу:
— Руди, это я, Дьюи.
Молчание, а затем такой же негромкий отклик:
— Что тебе здесь надо? Это Сайэм привел тебя сюда?
— Все переживают за тебя, — только и нахожу я, что ответить.
В ответ Руди Лемстер разражается почти безумным смехом.
— Руди, что происходит? Скажи, что происходит…
Я хочу добавить «что происходит с тобой», но знаю, что таких слов говорить нельзя. Человека, находящегося в крайнем возбуждении, опасно призывать к спокойствию или утверждать, что он не в себе.
К тому же я уже догадываюсь о причине, загнавшей Рудольфа на маяк. Драка на лестнице, если происшедшее в гостиной можно назвать дракой — не что иное, как сведение счетов. Саймон и Руди либо любовники, либо…
— Ты хочешь знать, что происходит? — слышу я. — Происходит то, что тебя превратили в овощ, придурок!
Я молчу, стараясь не поддаваться на провокацию. Теперь меня уже начинает беспокоить ироничное предупреждение, что Лемстер псих. Сам Пабло, обращаясь к Элеоноре Барсик, сказал: «Он болен». Правда, тогда я решил, что Художник имеет в виду Саймона.
Итак, Лемстер опасен, но любопытство всё же берет верх.
— Я поднимусь, хорошо? — спрашиваю я как можно более спокойным тоном, не вполне уверенный в том, что психопат способен адекватно воспринять вид голого человека.
— Поднимайся.
Комната, в которую я попадаю — круглое помещение с небольшими бойницами окон. Легкий ветерок проникает сюда лишь через узкий дверной проем, в который я протискиваюсь. В комнате невероятно душно — воздух сперт и наполнен перегаром. Рудольф Лемстер пьян. Он склонился над столом, приставленным к одному из узких окон и, не поворачиваясь ко мне, либо плачет, уронив голову на руки, либо… Я приближаюсь — осторожно, готовый в любой момент отскочить в сторону. Руди склонился над тетрадкой в клетку. В руке у него шариковая ручка; весь разворот тетради исписан мелким, похожим на бисер почерком. Теперь, сидя на полу в этой самой комнате маяка, я вспоминаю, какая мысль мелькнула в моей голове в тот момент… «Как может абсолютно пьяный человек писать такие мелкие и притом такие ровные строчки?!!» — вот о чём я подумал тогда.
Убедившись, что в руке Лемстера не нож и не пистолет, а простая шариковая ручка, я подхожу ближе, заглядывая ему через плечо. Кажется, он не возражает, что я стою у него за спиной и вижу, что он пишет. Более того, спина Руди слегка наклоняется в сторону, словно он хочет, чтобы я прочитал написанное.
И я читаю:
«…На вечере у принца этот чортов русский оказал мне услугу, так что не буду ничего плохого о нём говорить. К тому же, как раз в этот момент он читает эти записки, заглядывая мне через плечо. Тебя в детстве учили, Дьюи, что это неприлично? Я надеюсь, у тебя хватит ума не потащить эту тетрадь к Пабло? Тем более, я еще не рассказал самого главного».

Теперь всё становится ясным. Я вспоминаю, где видел этого парня во фраке с чужого плеча. Не знаю почему, но сердце моё начинает бешено колотиться. Будто я чувствую беду. Или просто потому, что этот нервный мальчик, загнанный в угол тогда, на вечере у принца среди чужих ему людей, и такой же несчастный теперь среди своих, вызывает у меня всё больше тепла и симпатии. Мне тоже нет места в этом мире: ни среди чужих, ни даже среди своих. Да и «своих» у меня больше нет. Все погибли.
В какое-то мгновение я уже хочу произнести эти мысли вслух, но вовремя понимаю, что это будет ошибкой. Он и так сейчас на грани, этот мальчик с изможденным состарившимся лицом и лихорадочно горящими глазами; презираемый своими же друзьями.
И поэтому, выровняв дыхание, я говорю спокойным голосом:
— На вечере у принца ты был совсем другим, Руди.
— Что вы говорите? — он вновь жутко, истерично хохочет. — И каким же?!!
— Более… (я никак не могу подобрать слово, чтобы не обидеть и не спровоцировать его) более… спокойным.
Наконец он отрывается от своей рукописи и поворачивается ко мне.
— На вечере у принца ты тоже был совсем другим, Дьюи.
— Каким? — не понимаю я.
— Более одетым.
Таких слов не может произнести больной человек. И тут я вспоминаю, что он был спокойным, даже по-старчески вялым всё это время. Пока на сцене не появилась госпожа Барсик. Из себя его вывела именно она! Руди кричал, что она сломала ему жизнь. Может быть, так оно и было?..
— Кто эта госпожа Элеонора Барсик? — спрашиваю я.
— Как мило! — восклицает Руди. — Ты даже запомнил ее имя! Я тоже помнил ее имя, пока они не превратили меня в овощ!
— О каких овощах ты говоришь всё время?
Но он не слышит моих слов…
— У меня была матушка, у меня была Люси, — хрипло, вновь по-старчески шепчет он. — Они выключили меня, и я всё забыл. А эта падла снова включила.
…Только теперь, после всего пройденного, до меня доходит, как он тогда был прав: достаточно одного ключевого слова, чтобы система Пабло дала сбой. То же самое произошло и со мной. Для меня достаточно было одного слова: «Блок», которым меня включил Руди. Там, на континенте, я бредил Блоком, Буниным и Цветаевой; и эти слова стали для меня своего рода паролем… Но сейчас я этого пока не понимаю.
— Каким образом эта Барсик разрушила твою жизнь?
— На! Читай! — восклицает он, и школьная тетрадь белой птицей летит мне в лицо.
Но я не помню, чтобы я прочел в тот день дневник Руди Лемстера! Если бы это произошло тогда, перечитывая его вторично, я «включился» бы на первом же слове…
Я не начал читать потому, что появился Саймон. Я успеваю поймать брошенную мне тетрадь, но она тут же выпадает из моих рук, потому что Руди Лемстер неожиданно вскакивает, бросаясь… нет, не на меня, а мимо меня, к узкому проходу.
Я оборачиваюсь.
Саймон сидит в проходе узкой двери, прислонившись спиной к ее косяку. За дверью — лестница, и когда Рудольф бросается к Саймону, я в ужасе понимаю вдруг, что сейчас произойдет.
Но происходит совсем иное, вовсе для меня неожиданное.
Опустившись перед Саймоном на колени, Руди тихо, скороговоркой, сбивчиво шепчет:
— Прости меня, прости! Я был полным идиотом, когда побежал обличать его! Ты был прав! Нужно сматываться отсюда! Ты не думай, со мной теперь всё в порядке, я помню всё, что ты говорил! Хочешь, мы сделаем это прямо сейчас?
Руди бросается к широченной постели, стоящей в глубине комнаты и, вытащив из-под одеяла небольшой цветной рюкзачок, вновь садится возле Саймона. Я с удивлением замечаю, что по щекам Саймона текут слезы.
Но более всего в этот момент меня поразили слова Руди: «Я помню всё, что ты говорил». Целая лавина открытий посыпалась на меня: Саймон, которого все считали немым аутистом, почти дурачком, тайно встречается со своим сообщником, обсуждая план побега!
Тем временем Рудольф переворачивает цветной рюкзачок вверх дном, и на дощатый пол падают драгоценные камни, золотые монеты и прочие ценности.
— Вот, смотри! — шепчет он. — Я ничего не отнёс назад! Всё здесь! Этого хватит, чтобы купить лодку на Орихуэле и добраться до материка! Этого хватит, чтобы они больше никогда не смогли найти нас! Если же ты захочешь, можем обосноваться где-нибудь на островах… Он ни за что не догадается искать нас у себя под носом! Мне только нужно забрать матушку с континента! И еще мне необходимо увидеться и поговорить кое с кем. Я знаю, Сайэм, всё в этом мире решают деньги. Это деньги заставили ее выйти замуж за Моритца Хинау! Я хочу попробовать… ещё раз попробовать… Она поймет меня! А потом всё будет так, как мы того пожелаем!
Казалось, с появлением Саймона Руди Лемстер совсем потерял голову. Тряся побрякушками и звеня монетами, он продолжал убеждать того покинуть остров Пабло Эс-Андроса, обещая золотые горы ему, себе, женщине, которую он называл матушкой, и некоей девушке по имени Люси. Я не знал, куда деваться, как растаять в воздухе, исчезнув из этого пропитанного алкоголем, душного и зловещего помещения! Самым страшным было то, что с каждой минутой откровений я становился посвящен во всё большие тайны и всевозможные мерзости (повидимому, выдуманные), которые, якобы, учинял великий Пабло Эс-Андрос по отношению к Руди и к остальным своим ученикам. Всё больше и больше я убеждался, что Лемстер невменяем, удивляясь при этом роли Саймона в разыгравшейся сцене: тот продолжал сидеть, прислонившись к косяку двери с видом полного отсутствия, и лишь тонкие бороздки слёз, блестевшие на его щеках в лучах заглядывающего в комнату солнца, свидетельствовали о скрытых душевных движениях.
Внезапно Руди будто очнулся, повернувшись ко мне. Некоторое время он смотрел на меня изучающе, будто не узнавая; потом, увидев в моей руке свою тетрадь, казалось, немного успокоился.
— Скажи мне только, что они не водили тебя на вулкан! — с тем же пылом, с каким он обращался к Саймону, проговорил он. — Если они показали тебе галерею, ты не просто овощ — ты труп!
— Я так понимаю, тебя они точно водили туда, — заметил я, — и ты неплохо провел там время. С огромной выгодой для себя, — добавил я, указывая на разбросанные по полу драгоценности.
— Можешь больше ничего не говорить, — отрезал Рудольф. — Теперь я знаю, что ты один из них. И очень жаль. В какой-то момент, увидев тебя голым, я успокоился, решив, что Саймон тебе всё рассказал.
— Саймон немой, — не совсем уверенно проговорил я.
— Почему ты голый? — поинтересовался Рудольф, не обратив внимания на моё замечание о Саймоне.
— Сложно объяснить, — ответил я. — считай, что я эксгибиционист.
Тут же любопытство вновь взяло верх, и я поинтересовался:
— Почему ты успокоился, увидев меня голым?
— Либо ты играешь со мной, Дьюи, либо ты — самый большой счастливчик на свете, — был ответ. — Они вшивают в нашу одежду микрочипы, чтобы наблюдать за нашими передвижениями на геолокаторе.
Всё было ясно. Рудольф Лемстер был абсолютно безумен.
— Они прекрасно, безо всяких геолокаторов знают, что ты на маяке!
— Разумеется, — ответил Лемстер, поднявшись с пола, подойдя ко мне, вывернув один из швов на своей рубашке и продемонстрировав небольшую нашивку, которую делают в прачечной, когда сдают в стирку бельё.
— Это и есть твой микрочип? — спросил я, стараясь не улыбаться.
— Точно такой же вшит в одежду Саймона. Они не засекли его, когда он пробрался на вулкан, потому что Сайэм тоже счастливчик, родившийся в рубашке.
На этот раз я не смог сдержать улыбки.
— Родившись в рубашке, он вовремя скинул ее? — уточнил я.
— Он скинул ее, пробрался в галерею и принёс вот это.
— И теперь вы собираетесь делать ноги?
— Ничего иного мне не остаётся. Я не умею так искусно имитировать аутизм, как это делает Сайэм. Если они догадаются, что я вновь пришел в себя, дело не закончится простым промыванием мозгов.
По моему виду было ясно, что я ничего не понимаю.
…И тут Руди Лемстер подошел к Саймону, прикоснулся к его голове и раздвинул короткий густой ежик волос у его виска. Доски пола закачались под моими ногами. В лобной части черепа Саймона я отчетливо увидел небольшой треугольный шрам, похожий на шрам от лоботомии.
— Давай, давай, Дьюи, — заговорил Рудольф, — попробуй, докажи, что система этого ублюдка и здесь дала сбой! Потому что все эти дни они обрабатывали тебя магнитными волнами в расчете на то, что сознание твое станет мягким, как пластилин, и из этого пластилина можно будет лепить всё что угодно. Это работает весьма успешно в замкнутом пространстве, где на тебя воздействуют специально подготовленные люди. Но я не принадлежу к разряду этих людей. Я говорю и показываю тебе то, на что они никак не рассчитывали. В твоей же голове пластилин. А как известно, пластилин податлив под любыми пальцами. В этом и заключается прокол их теории!
— Ты хочешь сказать, что всё это время меня обрабатывали? — проговорил я.
Вопрос был лишним. В моей голове звучали только что сказанные Рудольфом слова: «они обрабатывали тебя магнитными волнами». Чорт возьми, но там, в комнате, отведенной мне, я в самом деле почувствовал нечто… Дыхание… нет, зов. «Зов океана» называл это излучение Карл Бредун!!!
— Меня обрабатывали, я знаю, — проговорил я, повернувшись к Руди Лемстеру. — Но то же самое сейчас пытаешься сделать ты! Зная, что «в моей голове пластилин», ты пользуешься мной!
— Я открываю тебе глаза, — ответил тот. — Ты был в галерее, ты видел Янтарную комнату. Неужели у тебя, как у русского человека, не дрогнуло под сердцем?!! Как бы ни был ты в тот момент влюблён в этот остров и в его обитателей, как бы ни желал укрыться здесь от тягот жизни… Неужели ты не спросил сам себя, почему в распоряжении этого напыщенного ублюдка находится вещь, которую безуспешно разыскивают по всему миру?!!
— О какой янтарной комнате ты говоришь? — не понял я.
— Ты был на вулкане?
— Ну, предположим, был.
— Что ты видел в их тайнике?
— Ценности, которые реставрируются, чтобы быть возвращенными миру.
— Всё понятно, — отрезал Руди. — Можешь идти назад, поцеловать своего Учителя в жопу. И не забудь рассказать ему, что Рудольф Лемстер вместе с Саймоном задумали побег!
— Я никогда не был предателем!
— Но в противном случае ты предаешь своего Учителя!
— Я ангажирован сюда переводчиком, только и всего. У меня здесь нет учителей, — не совсем уверенно проговорил я.
— Ах, вот как! Ангажирован?!! Тебя уже успели завербовать, да?!! И это ничего, что ты будешь теперь помогать шайке бандитов продавать ценности, награбленные во время войны?
— Награбленные… кем?..
— Уголовниками из Третьего рейха! Или ты считаешь, что Пабло Эс-Андрос так несметно богат, что владеет Рембрандтом и да Винчи в подлиннике?
— Я не верю вам, — проговорил я, сбитый с толку. Волшебный остров, где я так неожиданно нашел приют, никак не хотел терять силу своего очарования. — Я не верю вам, и не понимаю, чего вы от меня хотите.
— Мы?!! — воскликнул Руди Лемстер. — Кажется, это ты проник сюда, да еще таким хитрым образом, что твой благодетель со своим приспешником Раманом ломают теперь себе голову, почему обработанный ими Дьюи лежит или стоит на одном месте, словно памятник самому себе! Где ты оставил свою одежду?
— В лесу возле дороги.
— У тебя не так-то много времени, мой друг. Очень скоро они начнут волноваться. Вот увидишь, тебе не избежать вопросов, чем таким ты занимался, сидя на одном месте как прикованный. И мой тебе совет, лучше ответь Пабло, что ты забрёл в лес и уснул, очарованный этим треклятым островом.
Я молчал, понимая, что если Руди и страдает помешательством, то каким-то особым, высокоинтеллектуальным. Всё, что он говорил, не походило на бред, как мне сперва показалось; а упоминание о Зове океана только лишь подтверждало мысль о том, что меня каким-то образом обрабатывали… Я ведь пытался выйти из комнаты, когда почувствовал в воздухе что-то странное, но — тщетно! — дверь, казалось бы, лишенная замка, была, тем не менее, заперта!
— Что ты говорил о янтарной комнате? — спросил я после короткого молчания.
— В их тайнике укрыты несколько панно, оставшихся от знаменитого Янтарного Кабинета, подаренного Фридрихом Вильгельмом вашему царю Петеру Великому!
— Я не верю вам.
— Вот заладил — не верю и не верю! — воскликнул Руди, а затем, будто на что-то решившись, проговорил: — Если Сайэм привел тебя сюда, это означает, что ты еще не совсем потерян для человечества. Саймон всё чувствует. И он мой друг. А против тебя я ничего не имею. Ты помог мне тогда, на вечере у принца. И я обещал, что не забуду этого. Я в долгу перед тобой. Но если ты нам не веришь, есть один простой способ: убедиться во всём самому. Это рисково… Я никогда не пробирался в галерею один, без Пабло. Это делал Саймон, подобрав шифр. Но теперь, после того, как я окончательно решил слинять отсюда, у меня есть свой резон посетить это местечко. Ты готов пойти с нами?
И я согласился.

продолжение

❈ ═══════❖═══════ ❈

назад, на оглавление