▣ ПЕРВАЯ КРОВЬ

(Книга вторая, глава 88)

Достигнув гребня высоченного вулкана, трое ненормальных — голых, измазанных цветочной пыльцой, опустились на карачки, а затем поползли по-пластунски. Чем-то они напоминали в этот момент ящерок-саламандр — символ этого острова, ибо ползли, не поднимая голов, чтобы не быть замеченными со стороны равнины.
Вершина вулкана просматривалась со всех сторон. Правда, был один плюс: отсюда, с вершины, нам тоже был виден неприятель, покажись он вдали. Весь Салемандрос лежал перед нами как на ладони: песчаная долина с пальмовыми грядами; южные склоны, поросшие зеленой травой и переходящие в золотой песчаник, а затем — в изумрудную зелень прибоя… Также отсюда были видны мрачные северные скалы, чёрной полосой очерчивающие линию горизонта, а на западе, в золотом мареве — лес, что вздыбился темно-зеленой пеной с примесью ультрамарина.
Преодолев гребень, на котором два дня назад останавливался джип, мы поднялись во весь рост, начав спуск в кратер.
Прежний мой визит в сокровищницу Пабло Эс-Андроса состоялся ночью, при свете звезд, и я почти ничего не заметил тогда. Теперь же, спускаясь по извилистой узкой тропе при свете дня, я был поражен видом, открывшимся с этой стороны склона… Внутри кратера расплылось огромное золотое облако, накрыв собой всю его поверхность так, что ландшафта почти не было видно. Утреннее солнце золотыми лучами покрывало это облако, и лучи его играли в постоянно видоизменяющемся ландшафте. И в это облачное золотое сияние мы спускались теперь по узкой тропке, проложенной между камней и обломков скал. Неожиданно меня охватил странный восторг. Такой восторг, смешанный с азартом, я испытывал в детстве, когда вместе с соседскими мальчишками забирался в старый разрушенный дом, что стоял по соседству. Такой же восторг я ощущал, когда со своей сестренкой отправлялся по узкой тропинке, ведущей среди зарослей душистой жимолости и злой крапивы в таинственную для нас обоих Ливиралию. При этом и сестренка, и соседские мальчишки были для меня близкими сообщниками, к которым я испытывал если не любовь, то необычайную привязанность и даже нежность. Теперь же эту странную нежную привязанность я испытал к Руди Лемстеру и Саймону, чьи спины маячили впереди, просвечивая сквозь густой желтый туман.
Когда мы спустились на самое дно кратера, в нос ударил неприятный запах тухлых яиц и плесени.
— Можешь не волноваться, — заговорил Руди, и в его голосе я также услышал теплые, заботливые нотки, — там внизу — не сера. Вулкан, как и многое на этом треклятом острове, сплошная мистификация. — Не знаю, правда это или нет, но говорят, что Саймон расписал для Пабло эти скалы, придав им оттенок конденсированных серных испарений.
— Кто говорит?
Рудольф помолчал, а затем произнес с еще более нежной интонацией в голосе:
— Люди, которые… пытались спасти меня.
— Но если Саймон делает для Пабло такие вещи, то…
— Ты же теперь знаешь, что Саймон не всегда был таким, — проговорил Рудольф. — В какой-то момент они… поработали над ним.
— Понятно, — проговорил я, косясь на Саймона, бредущего вровень со своим другом. Солнце освещало его макушку, и на затылке сквозь ёжик коротких волос был виден еще один шрам, явно оставленный скальпелем хирурга.
Тропинка была крутая, и камни, потревоженные нашими ногами, скатывались вниз. Куда — я пока не видел: мы словно нырнули в густые облака. Вскоре, правда, оказалось, что облака не до конца покрывали землю. Здесь, внизу, они являли взору сказочный ландшафт. На самом дне кратера вулкана, под низко нависшим облаком скрывалось широкое, почти бескрайнее озеро! Вода возле берега кипела, вспениваясь белыми надувающимися пузырями, и покрыта была желтой поволокой, будто слоем сусального золота, которым, как я успел заметить, пользуется Дэннис в своих работах.
На какое-то мгновение, вопреки утверждению Рудольфа, я поверил, что облака ядовиты, а вода в озере мертва. Здесь не было ни растений, ни птиц, ни мелких животных, ни даже насекомых…
— Озеро — это тоже мистификация? — поинтересовался я, жалея, что при мне нет ни кусочка ткани, которым можно было бы прикрыть лицо, чтобы не отравиться газами.
— Озеро — это специально закачанная сюда соленая морская вода, подогреваемая двумя огромными пластинами, на которые подан мощный электрический заряд, — спокойно проговорил Рудольф, и от этого его спокойствия (если верить, что он говорил правду) веяло жутью. Во всяком случае, именно так могли скрывать нацисты припрятанные ими богатства.
Минут десять мы шли по этому неземному ландшафту. Затем слева в отвесной скале вырисовался тёмный грот. Саймон решительно ступил в его углубление и приблизился к едва заметной двери, покрашенной в цвет скалы. Нажав на небольшой выступ в каменной поверхности, он вызвал внутри скалы неприятный шорох; затем — звук сирены, наподобие той, что изводила меня в Гамбурге. Яркими всполохами под каменными сводами замигали тревожные лампочки, в то время как левее от двери взору явился небольшой пульт с кнопками и рычагами.
— Сайэм, — проговорил Рудольф. (Теперь было заметно, что и он страшно волнуется.) — Я надеюсь, ты знаешь, что делаешь!
…Когда пещера поглотила нас, всё стало вновь знакомым: именно такой я видел «галерею» Пабло той ночью.
— Теперь работаем быстро, — скомандовал Рудольф, оправившись от волнения, тогда как у меня, напротив, при виде анфилад, уставленных золотом и картинами, бешено заколотилось сердце и закружилась голова.
Рудольф бросился по проходам, увлекая меня за собой, тараторя, словно экскурсовод, которому не терпится закончить экскурсию:
— Это склад подлинников эпохи возрождения. Ты знаешь историю музейных подмен?
Я отрицательно покачал головой.
— Не падай в обморок, но во многих музеях мира уже давно висят не подлинники, а копии. Вообще, с бесценными творениями так принято: они имеют своих «дублей», которые выезжают на вернисажи в другие страны. Это очень редкие случаи, когда речь идёт об особо ценных картинах. Но Пабло превратил «редкие случаи» в хитрое правило. Благодаря таланту Дитриха создавать совершенные копии с любых самых сложных холстов, Пабло Эс-Андрос запустил целый конвейер по производству фальшивок.
— Но чтобы сделать копию, нужно вначале заполучить оригинал, — возразил я.
— Есть много способов. Главный из них — независимая экспертиза, проверка подлинности… Они забирают из музеев оригиналы, а по их возвращении ни один эксперт без специальной аппаратуры не определит, что произошла подмена. В результате музеи получают талантливо сделанные копии, а оригиналы продаются в частные коллекции. Опять не веришь?
Я не знал, что ответить. Когда я был здесь в первый раз, всё выглядело более дружелюбно, что ли… Неужели это и есть обработка сознания?.. Но в таком случае, грош цена этой обработке, если достаточно небольшого экскурса с объяснением, что к чему, как все их усилия сводятся на нет!
— Это египетский зал, — продолжал Рудольф, как видно, мало интересуясь теперь моим мнением. — Здесь есть всё кроме только, наверное, самих пирамид. На реставрацию и создание копий с этих безделушек идет огромное количество золота. Кстати, золото вот в этой отдельной комнате. Эту скромную коморку Пабло тебе уж точно не показывал. Она заперта на замок — обыкновенный английский, и мы не будем его ломать, чорт с ними, пусть подавятся… Но если веришь мне, там тонны золотых кирпичей из банков всего мира.
Мы перешли в другой зал.
— Это книги, это иконы, в том числе украденные из русских церквей; теперь смотри сюда: это их мастерская. Здесь есть все необходимые приборы — от лазера и трёхмерного принтера, до ультрафиолетового сканера и рентгена. А вот их вершина, смотри сюда: банальная плавильная печь. Здесь они переплавляют золотые бруски. Смотри в оба, ноу-хау! На Орихуэле есть особый док, где распиливают на части старые баржи. Пабло был инициатором создания этой фирмы по утилизации старых кораблей — к вящей радости отцов острова, получающих с этого бизнеса хороший куш. Но, о чём не догадываются отцы Орихуэлы, так это о том, что здесь, в плавильне, эти гниды изготовляют бесформенные куски из чистого золота, покрывая их сверху краской так, что те становятся похожи на простые металлические обрезки — ржавые и бесформенные. Эти обрезки они переправляют на Орихуэлу и смешивают с настоящими ржавыми кусками распиленных кораблей, предварительно помечая свои слитки меткой люминофора. В итоге груду металла, среди которого затесались сотни килограммов золота, вывозят с острова под видом металлолома. Как тебе это нравится? Но это еще не всё. Иди сюда.
Мы прошли в последнее помещение.
— Не узнаёшь, что это? — поинтересовался Рудольф, торопливо переступая с ноги на ногу.
Всё помещение кроме фронтальной стены было затянуто черной тканью. Фронтальная стена в свете небольших софитов нежно светилась желтым предзакатным светом, будто в подземелье таинственным образом проник тот самый вечер — неописуемый и волшебный, наполненный красками и благоуханием — который каждый день к семи часам спускался на остров Салемандрос.
— Вот здесь месяцы напролёт я собирал то, что осталось от Янтарной Комнаты. Взгляни: шесть панно, соединенные воедино с помощью вставок Растрелли и копий, выполненных Дэннисом. К чести последнего, его фрагменты мало чем отличаются от фрагментов Растрелли.
С этими словами Руди повернулся ко мне:
— Впечатляет? Тебе ещё нужны доказательства или всего этого достаточно?

***

…Потрясенный всем тем, что только что вспомнил, я выбрался из комнаты маяка на длинный узкий балкон. Тело от озноба тут же покрылось мурашками. Опустившись на каменный пол, я согнул колени, обхватив их руками, и всмотрелся в океанскую даль. Тень от маяка, бросаемая встававшим из-за острова солнцем, ложилась далеко в воду подо мной, и там, где пролегала эта тень, вода была кристально-прозрачной: было видно, как волны треплют морскую растительность, и как плавают рыбы, исчезая в причудливых нишах подводных камней и кораллов.
Неожиданно мне представилось, что вот так же сидел на этом балконе Руди Лемстер: обхватив колени руками и вглядываясь в океанскую даль. И когда по внутренней винтовой лестнице слышен был усиленный эхом стук подошв кроссовок, он отрывал взгляд от океана и, прекрасно зная, кто это может быть, не поворачиваясь к узкому проходу, тихо восклицал: «Это ты, Саймон?». Ему никто не отвечал, разумеется, ибо Саймон разговаривал лишь в фантазиях сына Магды. А потом тёплая сильная рука ложилась на плечо Руди Лемстера, а перед его лицом проплывала дымящаяся штакетка. И вот тогда-то начинались их разговоры, мечты… Руди строил планы, а Саймон «рассказывал» ему о своей жизни.
На мгновение мне стало жутко, и я подскочил, осознав, что сам сейчас сижу, обхватив колени, в той же позе, что и Рудольф и, казалось, уже слышу тихий шепот Саймона: «Я останусь здесь до конца, потому что мне просто некуда идти. И потом, здесь есть далекие пространства. Это здорово. В городах нет далей, там всё загораживают дома. Когда я думал, что умру, я просил не тормошить меня и не нести в эту суету. Я не хочу остаться лежать на окраине города, где улицы в пыли и дымят заводские трубы. Если мне суждено умереть здесь, то здесь я и хочу лежать. Возле маяка».
Я не придумывал этих слов. Эти слова передал мне Руди, уверяя, что Саймон говорил их ему однажды. Дело в том, что когда мы выбрались из пещеры с сокровищами Пабло, у Саймона с Руди произошла ссора. Саймон отказывался идти с Руди на маяк, если тот в самом деле задумал побег. Руди кричал, а Саймон вяло жестикулировал — так или иначе, но они удивительным образом понимали друг друга. Подойдя ко мне, ожидавшему в стороне, Руди в отчаянии, со слезами на глазах объяснил, что Саймон не хочет покидать остров; также он не хочет расставаться с ним, с Руди, а все ценности, украденные из галереи Пабло, он требует вернуть назад, в галерею. «Но я не могу вернуть эти ценности!» — возразил Руди. — «Речь идёт не только о спасении моей жизни, но и о жизнях еще двоих человек, оставшихся на континенте! Чтобы их спасти, нужны деньги!!!». Он вновь подбежал к Саймону, и они окончательно разругались.
В результате Руди, не оглядываясь на нас, бросился в сторону маяка.
Я стоял, не зная, как теперь поступить. Саймон, ошеломленный, стоял рядом.
— Послушай, — сказал я. — Если всё обстоит так, как вы мне только что показали, отсюда нужно делать ноги. Постарайся выслушать меня внимательно, и только не беги никуда, потому что если и ты убежишь, я вовсе не буду знать, что теперь делать…
И я рассказал Саймону, что как и Руди, не хочу оставаться на этом острове, и прекрасно теперь понимаю, что никто не отпустит нас отсюда по доброй воле. И что Руди прав: для того, чтобы купить лодку на Орихуэле, да еще так, чтобы об этом не стало известно Пабло, нужны деньги. И, возможно, это будет первый случай, когда деньги Пабло Эс-Андроса и его нацистских друзей пойдут на доброе дело, ибо нет ничего добрее, чем спасти жизнь человека.
— Отправляйся к Руди на маяк, — предложил я. — Ждите меня там. А мне придётся вернуться, потому что я оставил в доме свой компьютер, в котором сложены все мои записи: всё, что осталось после того, как меня обокрали.
Казалось, Саймон понял меня. Он повернулся и зашагал в сторону маяка. Я же направился к дороге, ведущей к лесу. Всё, о чём я в тот момент мечтал, это отыскать брошенную среди деревьев одежду и наконец-то одеться. Я не лгал Саймону, я действительно решился бежать с острова. Пройти же в свою комнату и забрать компьютер, как я полагал, не представляло труда. Мои действия не могли вызвать никаких подозрений: для них я — в восторженном настроении — ушел гулять по острову, потом уснул в лесу, свернув с дороги, а проснувшись, вернулся, причём, еще раньше, чем просил Пабло. Я помнил, что в четыре у них назначена еще одна встреча с русскими, и мне необходимо на ней присутствовать. Но, по моим подсчетам, сейчас не было еще и часу дня.
Я понял, что всё сорвалось в тот момент, когда на лесной дороге увидел желтый электромобиль Рамана. Раман ждал меня. Моя одежда была обнаружена и лежала теперь, аккуратно сложенная, на сиденье в салоне. Раман не спрашивал меня, зачем я разделся догола, отправившись на прогулку. Он молча указал мне на электромобиль, я покорно забрался на сиденье, одевшись, и мы двинулись по направлению к дому. Стало ясно, что все вопросы мне будет задавать Пабло.
За время пути я постарался приготовиться к ответам. Главный из них — почему я разделся. Ответ мог быть такой: «Дело в том, что мне так часто приходилось бороться с предписаниями, установленными на континенте, что почувствовав себя свободным, я решил утолить давнишнюю свою тайную страсть к эксгибиционизму. На этом прекрасном острове я в прямом смысле хотел заново появиться на свет — таким, каким выбрался из утробы матери».
Но мне не пришлось ничего объяснять. Пабло встретил меня в весьма мрачном настроении. Кристина с улыбкой поднесла мне полосатую одежду «проштрафившегося», которую мне предложили тут же надеть, а затем отправиться в свою комнату, где меня заперли. До четырех часов. Пока не прибудут русские.
Оказавшись запертым, я понял, что всё окончательно провалено. Теперь одна надежда была на то, что Саймон вернулся к Руди на маяк и каким-то образом рассказал ему о том, что я тоже решился бежать. Если он расскажет об этом Руди, то когда я не появлюсь на маяке ни через час, ни вообще, к концу дня, тот непременно запаникует. Запаниковав, Руди отправит сюда Саймона. Саймона они не будут трогать. Он у них делает всё, что хочет: бродит повсюду и пользуется полной свободой.
Но Саймон не сможет вызволить меня. Вызволят меня, а заодно Рудольфа и Саймона, мои соотечественники. В четыре у Пабло намечена встреча с русскими. У меня возникла идея предупредить их о том, что на острове укрывают не только пленников, но и бесследно исчезнувший в годы войны Янтарный кабинет.
Действовать нужно было немедленно, ибо Пабло мог в любую минуту включить свой генератор магнитного излучения, и тогда я не смогу не только трезво мыслить, но оставлю идею бежать, улягусь на кровать и усну спокойным сном.
Бросившись к столу, я схватил лист бумаги, прислушиваясь тем временем к своему состоянию. В полной панике я почувствовал, что к горлу подступает тошнота, но успокоил себя тем, что просто голоден. Покачнувшись и чуть не свалившись со стула, я положил перед собой бумагу и взялся за карандаш. «НА ЭТОМ ОСТРОВЕ ПЛЕННИКИ. ЯНТАРНАЯ КОМНАТА. ПОМОГИТЕ!», — написал я размашистым почерком, только после этого задавшись вопросом: кому я это пишу? Если я передам эту бумагу своим соотечественникам в гостиной, у всех на глазах, то буду расстрелян тут же, на месте. А если кто-то из гостей Пабло успеет это прочитать, расстреляны будут и они.
Самым верным было бы дать русским время на то, чтобы осознать прочитанное. Чем раньше они это прочтут, тем больше у них будет шансов подготовиться. А это значит, они должны увидеть эту надпись не на листке в гостиной, а…
— Правильно! — воскликнул я. — На скале в гавани Мечты!!!
Через пару секунд на обратной стороне листа была изображена гавань со скалой, расписанной Саймоном. «НА ЭТОМ ОСТРОВЕ ПЛЕННИКИ. ЯНТАРНАЯ КОМНАТА. ПОМОГИТЕ!», — написано было кириллицей на этой скале. Ниже, совсем мелкими буквами я приписал «перевод» для Руди: «AUF DER INSEL SIND GEISEL UND BERNSTEINZIMMER. HILFE!»
Вновь покачнувшись от приступа тошноты и головной боли, я смял рисунок в комок и начал колотиться в дверь. Ничего не понимая и не сознавая себя, я услышал, как кричу о том, что проголодался. Моё тело, минуя команды мозга, стремилось выбраться из плена. Магнитное поле медленно, но верно начало разъедать волю: в какой-то момент мне подумалось, что если в дверь войдет Регина, я брошусь к ней и крепко обниму ее. «Я так давно хотел поговорить с ней! Эта женщина мне крайне интересна!!!»
Понимал ли я, что начинаю превращаться в овощ? Нет. В том-то и заключалась ловушка: только что я думал о том, как предупредить своих соотечественников о грозящей всем нам опасности, и вдруг те, кто представляли опасность, стали моими лучшим друзьями.
Лишь листок бумаги с выведенными на нём словами «НА ЭТОМ ОСТРОВЕ ПЛЕННИКИ. ЯНТАРНАЯ КОМНАТА. ПОМОГИТЕ!» вернул меня в реальность. Но остаток здравого смысла сообщил лишь, что надеяться не на что: до четырех дня никто не выпустит меня из моего заточения. В четыре придут русские. В присутствии Пабло я не успею им ничего объяснить, в итоге меня убирают на месте, а заодно и моих соотечественников. Одна надежда на Сайэма. Обнаружив, что я заперт, он будет искать способ связаться со мной. Они наверняка сторожат мою комнату, и уж тем более не позволят мне спуститься обедать в гостиную, но поднос с тарелками, который я верну (если мне всё же принесут сюда пищу), может послужить хорошим почтальоном. Саймон всегда получает посуду в своем баре и загружает ее в посудомоечную машину. Разумеется, он заметит скомканный клочок бумаги, засунутый в кофейную чашку. Если ему удастся передать Руди послание, тот будет знать, что надо делать. В результате русские увидят надпись на скале не по приезде, а покидая остров. И это даже лучше: у них будет время отступить, собраться с силами, а затем освободить нас всех. Теперь моей задачей было поднять шум, крича, что я голоден, чтобы заполучить вожделенный поднос с тарелками, где я спрячу свою записку. И я принялся кричать.
На мой крик отозвались, и в комнату вошла Регина. Несмотря на то, что она была без подноса, я чуть не бросился ей на шею. Регина строгим сдержанным тоном сообщила мне, что в наказание и назидание за мой проступок (какой именно, не уточнялось), я сойду обедать в гостиную в костюме проштрафившегося. Трюк с подносом провалился. Оставалась надежда передать Саймону записку в гостиной.
Уже когда обед заканчивался, появился Саймон. Это было чудом, что мне удалось сунуть ему в руку скомканный клочок бумаги с моим посланием. Было около двух часов дня.
…Вот так к трём часам — за час до прибытия на остров моих соотечественников — на скале в гавани Мечты появилось моё воззвание.
Но мог ли я предположить, что идея спастись самому и спасти своих друзей обернется полнейшей катастрофой!
Встреча состоялась в кабинете Пабло; никого из его учеников на ней не было. Русские вовсе не обратили внимания на слова «пленники» и «помогите». Всё, что они поняли из написанного на скале, это факт, что Пабло Эс-Андрос владеет той самой Янтарной Комнатой, которую ищут по всему миру. Приехавший для переговоров посредник прямо так и выложил, при мне, разумеется: «Ходят слухи, что у вас, дорогой Павел Эсандрович, имеется кое-что не совсем, скажем так, дозволенное для коллекционирования!». Пабло, изумительно владея собой, только лишь усмехнулся, заметив, что какие только слухи о нём не ходят. Русский, также владея собой, объяснил спокойным тоном, что он лишь посредник, то есть, мелкая сошка, но в его обязанность входит сообщать своим хозяевам о такого рода вещах. Он уверен, что хозяевам не понравится, что от них утаивают Янтарный кабинет, по праву принадлежащий России. Так что — Пабло, в случае, если он и дальше будет изображать из себя невинного, вполне может рассчитывать на небольшой военный отряд, который в скором времени прибудет на остров и перевернет здесь всё кверху дном, пока они не найдут то, чем Россия в их лице имеет полное право обладать.
Вот так я всё провалил. И не просто провалил, но спровоцировал военный конфликт. Возможно, кровавую резню.
Самым жутким было то, что мне, как переводчику, приходилось это переводить:
«В случае если вы всё же решите предложить эту исконно русскую ценность на продажу, то я, как посредник, обещаю, что мои хозяева будут щедры, а главное, исключительно конфиденциальны. Никто не узнает, какие страсти удовлетворяет на своём острове гениальный художник», — выговаривал я осипшим от ужаса голосом.
— Объясните, откуда вы узнали всю эту чушь про Янтарный кабинет? — не выдержал Пабло.
Посредник объяснил.
С каменным взглядом мне пришлось перевести, что соответствующая надпись — кстати, на понятном им русском языке — имеется на скале при входе в гавань.
— Крот у вас завёлся, — хохотнул он и добавил:
— Не ваш ли ученичок-переводчик заложил своего учителя?
Эту фразу о себе самом мне тоже пришлось озвучить на немецком.
Всё закружилось перед моими глазами. Стоило мне повернуть голову, как Пабло и его гости улетали куда-то в сторону. Я удержался на ногах лишь потому, что понял: стоит мне теперь лишиться сознания и упасть, как всем станет ясно: предатель — это я.

«Ты великолепно справился со своей работой, мой друг!» — это всё, что сказал Пабло после того, как мои соотечественники удалились.
Раман отвез их в сопровождении Петера к гавани Мечты.
Общий сбор был объявлен, как только Раман и Петер вернулись назад.
Раман попросил разыскать и привести Саймона. Когда все собрались, Пабло усадил нас полукругом, поставив по центру стул, на который, как на голгофу, посадили несчастного парня. Троица Пабло-Раман-Петер уселись напротив. Затем Саймона попросили показать пальцем на того, кто надоумил его написать на скале то, что он написал. Все тревожно сжались, не имея понятия, что написал на скале Саймон; у меня же почти что остановилось сердце. Саймон молчал. «Прекрасно», — воскликнул Пабло. — «В таком случае, будем считать, что этого человека среди присутствующих нет. Но поскольку это была явно не твоя идея, Саймон, я смею предположить, что предателем является твой друг Рудольф».
— Раман, — обратился он к индусу, — мне кажется, для моих учеников будет полезным, если вы избавите их на время от тлетворного влияния господина Лемстера!
Всё было обговорено заранее: Раман поднялся, прекрасно понимая, что от него требуется. Саймон вскочил. Он был единственным из нас, кто понял, что намеревается сделать Раман. Пабло махнул рукой, и Дэннис кинулся к Саймону, насильно усадив того на место и прижав к спинке стула. Саймон дёрнулся, пытаясь вырваться из цепких рук. На помощь пришел Пауль. Саймона схватили поперёк и, извивающегося, уволокли наверх, в его комнату. Кристина начала жалобно поскуливать, прося объяснить, что происходит. Пабло рассказал — и про новую надпись в порту, и о том, что скоро здесь появятся русские. «Так что нам надлежит выполнить свой долг».
Больше всего я опасался, что художники бросятся к вулкану, дабы начать перепрятывать ценности в другое место, хотя практически сделать это было невозможно. И всё же… если они попытались бы теперь открыть бронированную дверь, их ждало бы разочарование: секретный код уже был изменён. Но у них и мысли не было о пещере с сокровищами. Забегая вперёд, весь оставшийся день они вооружались и занимались тренировкой в стрельбе.
А перед тем, как разойтись из гостиной, Пабло подошел ко мне:
— Я верю, что ты не принимал участия в этом идиотском заговоре.
Я малодушно помотал головой.
— В таком случае, — продолжал Пабло, — будешь драться вместе со всеми. Докажи, что ты не имеешь никакого отношения к этой мерзости!
И когда наутро на горизонте показалась огромная яхта с посадочной площадкой для вертолета, а сам вертолет закружил над островом, прося через мегафон посадки для переговоров, я уже помогал устанавливать в гостиной, óкна которой открыли настежь, два гранатомёта, и таскал мешки с песком, чтобы соорудить в проходе на внешний балкон бруствер, под прикрытием которого можно было бы вести по противнику прицельный огонь.
Я делал это не от страха перед Пабло, и не потому, что азарт борьбы вдруг обуял меня. Просто в этот момент мне казалось, что иначе и быть не может. Моя голова, сделавшаяся совсем ватной, больше не откликалась на зов разума.
Первый просвет наступил в тот момент, когда я увидел вокруг себя гору раненных, Регину с Дитрихом, пинавших поверженных врагов ногами, и Крисси с Дэннисом, собирающих оружие, потерянное врагом в бою…
Вся гостиная была искрошена вдребезги, даже огромные стекла были разбиты. Пауль был ранен в руку, по моей руке тоже текла кровь, возможно не моя. Запах крови и пороха опьянял, стоны и жалобы на русском языке заставляли колени дрожать и подгибаться.
Это была война, настоящая война. И как во время любой войны, пленные были допрошены. Переводчиком вновь работал я, переводя вопросы Пабло о том, когда на остров собирается прибыть главная «шишка», ибо он, Пабло, прекрасно понимает, что сегодняшний бой был только разведкой. Русские всё выложили, в том числе имя главного, которого звали Арсений Стаковский. Услышав фамилию «Стаковский», Пабло захохотал, стуча себя по коленям и обращаясь к пленнику: «Не может быть! Я прекрасно знаю этого типа! Повтори еще раз, что это именно тот «босс», который всем заправляет!!!»
Пленный, молоденький паренек лет двадцати, подтвердил свои слова, и тут же получил пулю в лоб, которую по знаку Пабло всадил ему добрый и милый Пауль.
— Ну что, еще кто желает повалять дурака? — поинтересовался Пабло у остальных пяти пленников, привязанных к стульям, что так и остались расставленными полукругом после допроса Саймона.
— Слышь, браток, — заговорил один из них, обращаясь ко мне, — ты же, вроде, наш, русский, не так ли? Что ты с ними делаешь? Ты не видишь, что это наци-с? Ты только скажи мне: ты кто — предатель или просто художник не от мира сего?
Пабло повернулся ко мне, попросив перевести то, что сказал пленный.
Я перевел.
Раздался новый выстрел, и на белую софу позади привязанного к стулу пленника плюхнулись бело-красные брызги. Сам же пленник повис на спинке стула бездыханный с небольшой дыркой во лбу, вокруг которой мгновенно образовался крупный шишкообразный лиловый синяк.
Меня стошнило на стеклянный столик.
— Есть у кого либо более подходящая информация для несчастного Пабло Эс-Андроса? — взревел Пабло, обращаясь к раненным пленникам. — Неужели вы не видите, что я мучаюсь?!! Неужели не ясно, что всю эту мебель теперь придётся менять? И всё из-за вашего упрямства!
Я перевел, даже не вникая в смысл этих шизофренических слов.
— Скажи ему, что Серый сказал правду, — обратился ко мне один. Было видно, что он смертельно напуган, и испуг этот никак не вязался с тем, как они вели себя час назад, ворвавшись в гостиную и угрожая мирно сидящему в кресле «старичку» Пабло Эс-Андросу. — Что толку, если он нас всех постреляет теперь? Стаковский всё равно скоро будет, и если твой шеф говорит, что знает его, он должен понимать, что Арсения Стаковского так просто к стулу не привяжешь!
Я перевел.
На лице Пабло отразилась крайняя заинтересованность:
— И почему же это, не привяжешь? На стул не поместится?
— Слишком большое значение он имеет во всём мире, вот почему. С ним нельзя, как с нами!
— В самом деле? (Мне показалось, что Пабло на секунду испугался.) Его поддерживает кто-то еще более сильный? Разве может быть кто-то сильнее Стаковского? Только если… кто у вас там теперь? Путин? Медведь?
— И с ними обоими он тоже на «ты», и с вашей Ангелой Меркель, — заговорил русский, так же заметивший тень испуга на лице Пабло, и немного осмелевший. — Так что международный скандал грозит, папаша!
— Чорт, чорт, чорт! — Пабло забегал по гостиной в полном смятении. — Что же теперь делать? Сколько у нас убитых? — обратился он к Регине.
— Пять человек, — механическим голосом счетовода ответила та.
Теперь Художником овладел истинный ужас.
Я же, на полном «автомате» продолжал переводить:
— Отпускай нас, начальник, и кончай эту муру. Если ты сохранишь нам жизнь и выдашь товар, ничего не произойдет!
— А как же господин Стаковский? Он обязательно потребует от вас или от меня ответа, что здесь, у меня на острове, произошло!
— Что касается нас, скажем, что недоразумение получилось, — ответил русский, почувствовав, что близок к спасению своей жизни и жизней своих товарищей.
— Я больше никому не верю! Я больше никому не верю, — тревожно залепетал Пабло. — Вы все меня подставили! Если хотите спасти свои жизни, связывайтесь с ним немедленно и говорите то, что только что обещали. Говорите именно то, что сейчас сказали! Мой переводчик будет следить за этим…
— Что? Я?!! Звонить Стаковскому?!!
— Имей в виду, мой друг, я очень напуган и мне не до шуток. Лучше нарушить субординацию и позвонить, чем получить пулю в лоб. Я доведен до отчаяния, мне ничего не стоит теперь отдать приказ расстрелять вас всех. Я сделаю это от страха, а затем — хоть трава не расти. Пусть убивают меня и моих несчастных учеников!
— Давай, Геныч, кончай-бля наседать, — заговорили остальные, привязанные к стульям. — Не видишь, мужик совсем голову потерял и в штаны наложил со страху?!!
У одного из плененных оказался огромный спутниковый телефон, и со Стаковским тут же связались. Тот, кого называли Генычем, не успел сказать и пары слов, как Пабло вырвал у него из рук трубку.
— Несуразица получилась, Сенечка, мой друг, — закричал он в микрофон. — Мы совсем других ждали! Напугали твои люди меня, потерял я над собой контроль. Уложил по глупости пятерых. Не суди, и не судим будешь!
Тут же трубка была передана мне, и я дословно повторил все слова, сказанные Пабло.
— Это правда, что товар у вас? — послышалось с той стороны.
— Это правда, что товар у нас? — перевел я.
— Товар у нас, но он еще не готов к продаже, — послушно, будто школьник, ответил Пабло. Вещь, как известно, антикварная, требует сильного вмешательства художников-специалистов. В противном случае она просто развалится при транспортировке.
В итоге переговоров Пабло выторговал неделю. По окончании срока, данного нам на реставрацию, Стаковский обещал приехать лично и лично забрать то, что принадлежало ему, как россиянину, по праву. А пока Пабло в качестве компенсации за причиненный небольшой ущерб (имелась в виду гибель в бою пяти человек) пообещал передать через посланников Стаковского пару переплавленных в корявые железяки золотых слитков.
— Надеюсь, эти твои люди надёжны? — поинтересовался Художник.
— Можешь не сомневаться, старый плут. Отпускай их немедленно и не заставляй меня нервничать.
Разговор закончился, рация была отключена и передана тому, у кого она хранилась.
— Ну что же, — проговорил Пабло, — будем считать, всё решилось к лучшему. Приготовьтесь к дальнему пути, господа.
С этими словами он кивнул Паулю и Дэннису, стоявшим в сторонке, и тут же гостиную огласил треск автоматной очереди. Все пять человек, привязанные к стульям, попадали вместе со стульями на пол, застыв в отвратительных позах. Я даже не успел сообразить, что произошло, а Регина, нисколько не удивлённая и не испуганная массовым расстрелом, уже подходила к тому, кого звали Генычем, и у кого в этот момент была рация.
Когда она наклонилась над ним, Геныч, лежавший ничком без признаков жизни, неожиданно развернулся, схватив Регину за руку. Та, натренированная ежедневными занятиями, с ловкостью дикой кошки отпрянула в сторону. Тут же несколько стволов направились на раненного. Дэннис снял с предохранителя мелкокалиберный автомат, похожий на «Узи»…
— Стой! — выкрикнул Пабло Эс-Андрос. — Пусть это сделает Дьюи!
Прежде чем я осознал, что именно мне теперь надо сделать, Дэннис протянул мне автомат.
— Давай, Дьюи, — подбодрила меня Крисси. — Это как броситься в холодную воду. Вначале страшно, а потом даже приятно! Потом, ты же знаешь: они — всего лишь тени, простая голограмма, и только!
Геныч, вовсе не похожий на голограмму, попытался тем временем встать на ноги, но поскользнулся в луже своей собственной крови и вновь распластался на полу.
— Ну же, стреляй! — выкрикнула Регина. — Не видишь, что человек мучается?!!
— Он наш враг, — посыпалось со всех сторон. — Либо они, либо мы. Одним трупом меньше, одним больше — велика ли разница? Будь у него шанс, он с превеликим удовольствием сделал бы с тобой то же самое!
— Это уж точно, — прохрипел Геныч. — Я тебя первым уложил бы, нацистский прихвостень! За что ты им продался? Признайся, сколько они тебе пообещали?
Выстрел прогремел помимо моей воли. Мой соотечественник рухнул в лужу крови, застыв теперь навсегда.
— Это тебе за нацистского прихвостня, — проговорил я, харкнув в лужу крови, в которой распласталось мертвое неподвижное тело.

Когда первый шок прошел, принялись за дело и весь остаток дня наводили порядок. В полной апатии, даже не сознавая, что только что мной был убит человек, я принялся помогать с зачисткой, а также с переводом, ибо как только с ворвавшимися в дом покончили, Пабло связался со Стаковским, сообщив ему через меня, что его люди получили обещанное и благополучно отбыли с острова.
Ученики Пабло Эс-Андроса вели себя так, словно то, что произошло, было обычным явлением; и еще так, будто эти годы, проведенные на острове, они изучали не только боевое искусство и искусство писать картины, но и вполне мирную профессию плотников, уборщиков мусора и грузчиков. Огромные оконные рамы были мастерски сняты с петель, на их место с проворством театральных декораторов Пауль и Дэннис поставили новые; разбитая посуда, покореженная мебель — всё было в мгновение ока вынесено неизвестно куда и заменено — о, чудо! — точно такими же экземплярами столов, стульев, банкеток, тарелок и чашек. Регина с Крисси тщательно отмыли полы от крови, и через два часа гостиная вновь сверкала чистотой. Более того: если бы кто-то из гостей Пабло Эс-Андроса сделал в прошлые дни фотографию гостиной, то сегодня, прибыв на остров и сфотографировав гостиную вновь, он не просто не увидел бы ни малейшего отличия, но решил бы, что в доме Пабло вовсе не жили в его отсутствие. Даже чашка «Хаос — порядок гениев», которую я облюбовал за завтраком, красовалась на своём месте, будто бы час назад она не была расщеплена в крошки автоматной очередью.
…Неудачливый штурмовой десант был столь неосторожен, что во время своей вылазки покинул яхту, пришвартованную возле берега, не оставив на ней никакой охраны. Это облегчило дело. Раман вместе с Дитрихом перетащили трупы в небольшую лодку, перевезя их на яхту, а саму яхту отвели в тот самый орихуэльский порт, где распиливают на части океанские баржи, заверив Пабло, что к утру от неё не останется и следа. Эти люди просто-напросто исчезли. Получили от Пабло обещанный товар: золотые слитки, и сбежали, предав своего шефа Стаковского. Такова была легенда на случай, если Стаковский, появившись на острове, коснется этой темы. Очень правдоподобная легенда, ибо русские, по уверению Пабло Эс-Андроса, охотно верят в предательство и подкуп. Помимо всего ученики Пабло проявили свой дар художников: надпись на скале в гавани Мечты была мастерски удалена, причем так, что основной рисунок не пострадал. Сказывался профессионализм реставраторов.
На следующий день принялись за подготовку к встрече со Стаковским. На этот раз гранатомёты разместили на плоской крыше дома, а кругом попрятали оружие так, чтобы не быть застигнутыми врасплох. Раман тем временем усилил наблюдение за островом с помощью следящих камер. В кратере вулкана решили пока не появляться, ибо с помощью таких же камер, расположенных на спутниковых сателлитах, люди Стаковского могли следить и за нами.
В азарте боевых приготовлений совершенно забыли про Саймона и Руди. А когда через три дня вспомнили, то оказалось, что Саймона в доме нет: он сбежал. Первой мыслью было, что Саймону удалось каким-то образом преодолеть береговую линию, охраняемую компьютерами, но затем мониторы слежения показали, что Саймон находится на маяке. Теперь уже ни у кого не было сомнений в том, что виновником всего происшедшего является Рудольф Лемстер, склонивший несчастного и притом больного парня к предательству. Все, кроме Пабло, погрузились в американский джип и ринулись к маяку. По дороге Регина спросила, что они там оба могут делать, и на что они надеются, пояснив свою мысль: «Рудольф должен понять, что рано или поздно его подлое предательство раскроется. Это, по меньшей мере, странно: сидеть в западне и ждать, когда придут с тобой рассчитаться!»
Теперь выяснились некоторые подробности действий Рамана. После допроса Саймона Пабло, якобы, приказал ему отправиться на маяк и замуровать единственный в него вход. Никто не помнил такого приказа, но Раман сказал, что понимает Пабло без слов, и именно это тот имел в виду.
— Ты хочешь сказать, что уже три дня Рудольф сидит там без пищи и воды? — с тайным восторгом в голосе воскликнула Регина.
— Судя по всему, Саймон отправился к нему на помощь, захватив и воду и продукты, — ответил индус.
На этот раз не выдержала Крисси:
— Как же он может передать всё это?!! Ты же замуровал вход!
Всё стало ясным, когда свернули с дороги и, пробежав оставшиеся метры, очутились у башни. Вход был в самом деле замурован, точнее, железная дверь была крепко схвачена широченными стальными скобами, припаянными к чугунной раме дверного проема. Открыть дверь без автогена было невозможно. «О чём ты думал, когда ехал сюда!» — орала Крисси.
Начали звать Сайэма и Руди. Звали долго, пока не услышали крики в ответ. Крики раздавались из глубины каменной башни. Затем с той стороны двери раздались удары: либо Руди, либо его друг Саймон колотил по внутренней стороне двери. Все затихли, вслушиваясь в то, что кричали. Это был голос Лемстера. Казалось, он взывает о помощи. Поняв же, что с той стороны двери находится Раман, Руди на секунду затих, а затем принялся истошно визжать, выкрикивая угрозы и проклятия.
— Ты убил его, индусская сволочь! — доносился с той стороны осипший от долгого крика и отчаяния голос, подхваченный многократным эхо.
Вначале никто не мог сообразить, что произошло, и кто кого убил, и лишь когда обошли башню, заглянув с правой стороны, с откоса, увидели тело Саймона, неподвижно лежавшее на скалах. У самого края откоса, вдоль каменного тулова башни тянулась вниз к одному из отверстий в стене старая шаткая чугунная лестница. Повидимому, Саймон пытался пробраться в маяк этим путем, и сорвался. Само словосочетание «Саймон сорвался со скалы» было настолько невероятным, что у Крисси возникло подозрение: не толкнул ли Раман парня в обрыв; но Раман клялся, что замуровав вход, отправился по своим делам — налаживать камеры слежения.
Из джипа принесли веревку, и Дэннис, рискуя жизнью, спустился вниз с отвесной скалы, обвязал Саймона у пояса и ниже плеч, крикнув наверх, что парень еще жив. Когда его вытянули, то обнаружили, что у несчастного сломано предплечье и вывихнута нога. Помимо всего он сильно ударился головой о камни, в результате чего и потерял сознание. Никто не мог сказать, как долго он пролежал там, но, судя по тому, что вечером был прилив, Саймон сбежал из дома сегодня утром, пока все суетились с уборкой помещения. Обездвиженного, его перенесли в машину, и никто не мог сказать: сможет ли он поправиться, или к умственной неполноценности теперь добавится полный паралич.
По возвращении домой получили звонок от Стаковского, который интересовался, как давно отбыли его люди, ибо никто до сих пор не вышел на связь. Пабло, очень взволнованный исчезновением людей Стаковского, объяснил, что те покинули остров ещё до того, как он, Пабло, связался со Стаковским по спутниковой рации. Немедленно Стаковский задал вопрос, на который Пабло не смог ответить: как так получилось, что Пабло разговаривал по рации, принадлежавшей его людям в тот самый момент, когда они, по его словам, отчаливали на яхте от острова. В ужасе от того, что нас «раскололи» и при этом не понимая, почему меня так волнует этот факт, я «перевёл» за Пабло, что телефон у его людей забрали, ибо боялись, что они дадут на яхту команду обстрелять дом из гранатометов.
— Ваш Геныч был смертельно зол из-за этой маленькой неурядицы: гибели его солдат, — проговорил я, чуть не прыснув в кулак, довольный своей шуткой.
Стаковский удовлетворился ответом, а ученики Пабло ещё долго задавались вопросом: как скоро русский поймёт, что произошло ЧП, и будет ли предупреждать нас о своём визите. Рацию на всякий случай решили не отключать.
Это казалось невероятным, но о запертом на маяке Руди вспомнили лишь под вечер. Раман успокоил всех, сказав, что немедленно едет к себе, берет автоген, и через час Рудольф Лемстер будет освобожден и доставлен сюда, в гостиную, где ему придется дать немало ответов на вопросы Пабло и его учеников. Через час Раман вернулся, но без Руди. На вопрос, что случилось, он коротко ответил: очевидно, когда Саймона подняли бездыханным и отнесли в джип, Рудольф, решив, что его друг погиб, выбросился из того самого проема в башне, к которому пытался подлезть Саймон по неверной ржавой лестнице. На вопрос, где сейчас лежит тело Руди, Раман сказал, что его мотает прибоем между скал и только к утру будет возможно спуститься вниз, чтобы предать тело бедного мальчика земле.
Первой не выдержала Регина.
— Ты всё же убил его! — прокричала она, бросившись на индуса с кулаками. — И кто теперь будет заниматься Янтарным кабинетом?!!
На этот раз «волшебной палочкой-шприцем» взмахнул Дитрих и, заполучив в вену лошадиную дозу снотворного, Регина осела на новый белоснежный диван, потеряв всякий интерес и к Янтарному кабинету, и к жизни в целом. Регину унесли в её комнату. Все разошлись, объятые печалью.

продолжение

❈ ═══════❖═══════ ❈

назад, на оглавление