⏈ Магда

(Книга вторая, глава 9)

Скользнув в полукруглую арку, мы прошли по низкому, совершенно пустому и ничем не украшенному коридору, освещенному лишь простыми настенными бра, и оказались в просторном прохладном холле.
— Ты будешь жить на том же этаже, где находится внутренний балкон гостиной, — сказала Регина. — Всё продумано, чтобы ты не заблудился! А комната твоя — вот, самая левая из трёх.
В небольшом углублении располагалась скромная, вполне обычная белая дверь. Как это часто бывает, фантазия моя забежала вперед, и я представил, что после освещенной закатным солнцем гостиной передо мной предстанет маленькая, похожая на шкаф комнатушка с узкой кроватью и небольшим столом возле оконца, и Регина скажет мне: «Вот, располагайся, Дьюи. Это и есть твоя келья». Когда же Регина повернула ручку и дверь распахнулась, я невольно присвистнул, ибо то, что я увидел, никак не соответствовало представлениям о комнате, предоставленной гостю на ночлег…
Низкий потолок коридора, как только мы ступили в это помещение, отлетел высоко вверх, приоткрывая взгляду спрятанное в темноте пространство: во много раз большее, чем я мог представить в фантазии. Свет заходящего солнца, приглушенный, очевидно, портьерами, лился откуда-то сверху, пробиваясь сквозь перила внутреннего балкона, напоминавшего тот, что опоясывал гостиную. Ясно было, что «в моей скромной келье» имелся второй уровень с широким окном, а возможно, и с балконом, на который можно будет выйти среди ночи со стаканом коньяка.
При мысли о ночном балконе, что-то сжалось в моей утробе, а в сознании промелькнуло покрасневшее, вздутое, как у утопленника, лицо Эрнста Тимоти Гармана.
Регина щелкнула выключателем, полумрак рассеялся, и образ Эрни исчез. Свет вспыхнул сразу в нескольких местах. Засверкали маленькие звездочки-фонарики, выглядывающие из облицовки; никелированные узкие плафоны, свисавшие на тонких нитях с далёкого потолка, уронили вниз тёплые направленные лучи; а правую стену таинственно подсветили три необычных бра, выполненные в виде деревянных брусков высотой с человеческий рост.
Стены первого уровня были выкрашены в мягкий тон, называемый «кофе с молоком», а на широком рабочем столе, подтверждая ассоциацию с кофе, стояла фарфоровая ваза, полная крупных кофейных зерен.
На верхний уровень, откуда лился приглушенный солнечный свет, по левой стене вела прямая лестница. Вдоль лестницы свисали на тонких нитях небольшие офорты. На картинках была изображена океанская гладь, кораблики, причаленные к пирсам, рыбацкие лодки на берегу под сенью голубых небес…
— Какао-свит, — торжественно провозгласила Регина.
Я запустил руку в вазу с кофейными зернами, ухватив целую горсть. Зерна были вдвое больше кофейных и пахли шоколадом.
— Зерна какао с острова Орихуэла! — зачарованно произнес я.
Мы прошли вглубь помещения.
Под лестницей располагался плоский экран телевизора, а далее — стойка бара с высокими стульями. У стены напротив — широкий кремового цвета мягкий диван. Тут же лежали мои вещи: рюкзак и сумка с лэптопом.
Дальняя, противоположная входу стена имела две двери.
— Кухня и ванная комната, — пояснила Регина.
— Я никогда не видел ничего подобного, — признался я, — самое большее, на что я рассчитывал, когда ты вела меня посмотреть мою комнату, это на кровать, небольшой стол и окно, желательно с видом на океан!
Регина, похоже, не поняла моей печальной тирады. Тоном прилежного экскурсовода она поспешно добавила:
— А окно здесь тоже есть! Поднимайся за мной!
С этими словами она направилась к лестнице, ведущей наверх.
Лестница представляла собой ступеньки в виде толстых брусков, выступавших из стены и более ни на что не опиравшихся. Легкая металлическая трубка перил будто висела в воздухе: лишь внимательно присмотревшись, можно было увидеть тонкую арматуру, соединявшую ее со ступеньками.
Мы поднялись по этой «брусочной» лестнице. Комнатный балкон был приспособлен под спальню — небольшую, но уютную. По самому центру здесь стоял низкий, необъятных размеров круглый топчан. Топчан был застелен оранжевым покрывалом, из-под которого выпирал квадратный холмик подушки, почему-то родивший в моей голове ассоциацию с могилой в пустыне.
Регина подошла к широкому занавешенному окну, и вертикальные полоски жалюзи разъехались в стороны. Тот час же в помещение ворвался ослепительный свет заходящего оранжевого солнца, а когда глаза мои привыкли к его лучам, взору предстала необычайная, почти мистическая картина…
Солнце успело коснуться глади океана на горизонте. Огромный дрожащий диск напоминал летающую тарелку в сиянии нездешних лучей. Он висел над водой в оранжевом мареве, став теперь настолько густым и темно-сочным, что я мог смотреть на него пристально, не щурясь. В какой-то момент мне показалось, что я увидел взрывы протуберанцев на его поверхности.
Регина подняла защёлку, распахнув высокую дверь, выводящую в просторную лоджию. Резкий, сбивающий с ног ветер зашумел в ушах и толкнул меня в грудь. Заколдованный представшим передо мной зрелищем, я, словно сомнамбула, вышел на небольшую площадку. Отсюда, сверху, было видно, как в океан, в том месте, где солнце коснулось воды, изливались миллионы тонн раскалённой оранжевой лавы; и они не стелились «дорожкой», как принято стелиться отражению солнца в воде… Миллионы тонн раскалённой лавы словно застыли в волнующейся глади, образовав еще одно овальное светило: дрожащее, густое, насыщенное, будто остывающее. Над оранжевым этим великолепием бездонным куполом висело голубое прозрачное небо. Облака, плывшие по нему, превратились сейчас из белых клочковатых комьев ваты в темные столбы, почти синие у основания. Облачные столбы вознеслись от горизонта вверх и застыли в таком положении вопреки всем законам природы. Никогда в жизни я еще не видел облаков, висящих в небе вертикально!
— Эти облака — они что, обработаны на «Фотошопе»? — воскликнул я с восторгом.
— Селим, — услышал я в ответ, невольно вздрогнув и подумав о Селиме: том парне, полицейском из аэропорта «Шарль де Голль», который одной своей фразой в разговоре по телефону дал мне силы жить и бороться дальше.
— Они обработаны селимом, — продолжала Регина, оставив без внимания незнакомое слово фотошоп, и пояснила: — Это воздух такой… нет, поток воздуха. Конвенциональным он, кажется, называется. Вот он их так и вытягивает. Самое страшное — попасть в селим воздушному шару или спортивной «Чесне». С нами однажды случилось такое. Это было одно из ужаснейших событий в нашей жизни! — радостным и восторженным тоном произнесла она.
Ветер, налетавший с океана и свистевший в решетке перил, трепал ее каштановые волосы и легкое платье. В какой-то момент подол задрался, и я увидел белые ажурные трусики, в предвечернем мареве выделявшиеся на темной, загорелой коже светящимся неоном.
Регина почувствовала на себе мой взгляд. Смутившись, она поспешно прошла внутрь помещения, а когда я последовал за ней, плотно закрыла стеклянную раму, опустив защелку.
Ветер и шелест листвы остались за стеклом, а в помещении воцарилась звенящая тишина.
— Петер сказал, что ты приехал на две недели, — тихим голосом проговорила Регина, еще больше смущаясь.
— По правде говоря, я планировал на пару дней, — ответил я, тут же жалея о своих словах, ибо ее лицо вовсе потускнело.
— Ты, наверное, думаешь, что мы здесь все дикари, не знакомые с цивилизацией? — выдохнула она печально.
Я так не думал.
— Этот климат, — продолжала она, — эта жара, влажность, неистовый ветер, солнце, выжигающее глаза, — всё как бы призывает… — она окончательно растерялась, и краска нахлынула на ее лицо.
— Собственно, у меня нет никаких особых дел, — пролепетал я, тоже почему-то смущаясь. — Если Пабло Эс-Андрос не против, могу остаться и на две недели!
— Я теперь уйду, — Регина направилась к «брусочной» лестнице, — нам нужно еще кое-что обсудить по программе вечера, а ты приводи себя в порядок и возвращайся в гостиную. Без пяти девять я буду тебя там ждать. В девять у тебя встреча Пабло. У тебя есть часы?
Я кивнул, показав на свои громоздкие, неудобные SEIKO, режущие запястье металлическим браслетом.
Уже оказавшись в коридоре, она повернулась ко мне, страстно и вдохновенно проговорив совершенно неожиданное в этот момент:
— Если тебе нужен компьютер, то пользуйся на здоровье. Нажми вон ту кнопочку и сам увидишь, — добавила она заговорщическим тоном, на миг забыв о своем смущении.
Закрыв за Региной дверь, я подошел к рабочему столу с огромной вазой, полной зерен какао, на который указала Регина. Сбоку в полированную планшетку была вмонтирована та самая «кнопочка», огромная и напоминавшая своим видом «президентскую» кнопку, после нажатия на которую в голливудских фильмах начинаются войны.
Не без внутренней дрожи я вдавил эту кнопку в стол.
Сирена не завыла, а вместо открывающихся ракетных шахт из гладкой планшетки стола вылез довольно внушительных размеров монитор.
Я не верил своим глазам, ибо только что, за секунду до нажатия, отметил про себя, что поверхность стола не просто гладкая, но не имеет ни царапинки, ни зазора, ни пылинки, ни одного отпечатка пальцев.
Разумеется, я вновь нажал на кнопку, дабы повторить фокус с монитором, внимательно проследив за поведением поверхности стола. Монитор опустился в узкий проем, а затем поверхность сошлась над ним, будто это была не деревянная поверхность, а тонкая ряска на волшебном озере.
— Понятно, — проговорил я, ничего не понимая, и озвучивая свое непонимание несусветной глупостью:
— Это называется нано-эффект.
Усевшись на крутящийся стул, я вновь надавил на кнопку, затем потянул на себя выдвижную панель, обнаружив клавиатуру. В стойке справа, в нише, где должен находиться процессор, было пусто. В растерянности я подвигал мышкой. Экран тут же ожил и на нём появилась надпись, выполненная кириллицей:

«ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, ДОРОГОŇ DEWEY!»

Надпись эта была выведена крупными жирными буквами на фоне заставки, изображавшей синий океан под голубым бездонным небом. Моё имя «Дьюи» набрали латиницей: очевидно, писавшие сие приветствие, не нашли этого слова в русском словаре. «И краткое» из-за похожести написания заменила литера «Ň», употребляемая в странах, говорящих на языках романской группы… Сама же надпись своей наивностью и ее присутствием на экране умиляла и наполняла чувством благодарности. При наведении на нее курсора появлялась интернетовская «лапка», а так как кликать больше было некуда, я кликнул в «Добро пожаловать».
Тут же на экране в сопровождении музыкальной трели всплыло небольшое окошко.

«КАРТИНЫ — ЭТО ОКНА В ИНОЙ МИР»

— набрано было в окошке, на этот раз шрифтом Comic Sans, «Чувство Юмора». Изречение было подписано Пабло Эс-Андросом. Руки мои опустились в отчаянии. Стоявшее на столе техническое чудо с не менее чудесной кнопкой было чем угодно, только не компьютером в привычном понимании этого слова. Задвинув бесполезную теперь клавиатуру, я прошел вглубь «какао-свита», как назвала мою комнату Регина. Мои вещи — рюкзак и сумка с лэптопом были аккуратно поставлены возле дивана.
На стойке бара лежал листок бумаги.

«Дорогой Дьюи, значилось в нём написанное от руки, пройдите на кухню. Там Вы найдёте продукты. Ваша кровать наверху уже застелена; не оставляйте, пожалуйста, не завешенными окна днём — из-за солнца, и распахнутыми ночью — из-за ветра. Всё остальное объясню при встрече с Вами».

Подписи не было.
Мой желудок сворачивало узлом от голода. Я уже не раз в отчаянии вспоминал, как женщины на острове Орихуэла предлагали нам с Петером целые корзины румяных сочных и ароматных пирогов, плюс бананы на десерт. И теперь я исполнился благодарности к написавшему эту записку и подумавшему обо мне. Мог это быть Пабло Эс-Андрос?.. Из всего, что я слышал о нём, можно сделать сенсационный вывод: гений заботится о других людях! Но Пабло Эс-Андрос, гениальный художник, окруженный мифами и скандалами, не мог иметь такого аккуратного, скучного, почти детского почерка.
В любом случае, следуя наставлениям в записке, я открыл дверь в кухню и вновь обомлел. Это было просторное помещение с широким столом по центру. Количество и разнообразие кухонных атрибутов — от электроплиты до микроволновки — говорило о том, что общей кухни в доме, скорее всего, нет, а также нет и кухарки. Дом Пабло Эс-Андроса не был отелем или пансионом. Это был, скорее, многоквартирный дом, где каждый выживал самостоятельно: сам готовил, сам стирал, сам управлялся с прочими хозяйскими проблемами. Становилось интересно, как решает вопросы быта миллионер-Пабло: заказывает еду из парижских ресторанов или, как и все, выготавливает, стоя у плиты?.. А быть может, просто подогревает в микроволновке замороженную пиццу?
Образ хозяина острова Салемандрос становился всё более и более многогранным, загадочным и непонятным: миллионер, который сам себя обслуживает, да еще пишет записки, оставляя продукты в холодильнике; не говоря уже о том, что спасает молодого художника-аутиста, сделав его одним из своих учеников!
Раздумывая над этим, я приоткрыл дверцу холодильника, тут же отпрянув в полной неожиданности: на широкой полке прямо перед моими глазами лежала огромная жестяная банка с надписью по-русски:

«ШПРОТЫ БАЛТИЙСКИЕ, В МАСЛЕ».

Рядом с этой банкой стояла маленькая бутылочка водки.
«ВОДКА СОГЛАСИЕ», — значилось на этикетке, также по-русски.
Едва ощутимая обида за славян шевельнулась где-то в глубине души, но прочувствовать ее горечь помешал голод. Отодвинув в сторону «символ России» — водку и шпроты, я принялся исследовать другие отделения. Полкой ниже на широком блюде лежала огромных размеров рыбина, зажаренная в тесте — по виду, палтус. В дверце торчала целая батарея бутылок кока-колы и минеральной воды без газа.
Пренебрегши микроволновкой, я набросился на холодную рыбину — пачкая пальцы, обгладывая ее, как дикарь, хрюкая от удовольствия и запивая колой из бутылки. Только потом, уже насытившись, я обнаружил в одном из шкафов тарелки, стаканы и столовые приборы.
Покончив с кухней, я перешел в ванную комнату, где весьма неохотно залез под душ в небольшой, но весьма оригинальной кабинке, где все стены были зеркальными, отчего через пять минут пребывания там у меня закружилась голова. Потом я оделся в простые джинсы и белую рубашку, которые были вынуты из рюкзака в абсолютно непотребном, помятом виде. Взглянув на себя в зеркало, я понял, что в мятых джинсах и в «жеванной» рубашке артист не имеет права предстать перед публикой: рубашка и джинсы, сложенные не очень аккуратно и пропитавшиеся на острове влагой, выглядели так, словно я ночевал в подворотне. Ничего не оставалось, как переодеться в шорты и майку. Помятую одежду я перебросил через руку, став вдруг похожим на лакея, и направился вон из «кельи-квартиры» в намерении найти кого-то, кому знакомо слово «утюг».

Убедившись в том, что входная дверь не защелкнется за мной, я прикрыл ее и вышел в холл. По левую сторону здесь располагались еще два тамбура с дверьми наподобие моей — повидимому, комнаты художников. Пол был выложен крупным, кремового цвета кафелем, а желтоватые в свете бра стены, будь они освещены дневным светом, белели бы, как альпийский снег. По полу стелилась узкая тропка ковровой дорожки. Везде здесь царила атмосфера тишины и конфиденциальности, как в дорогих отелях, но лишь без навязчивой казенной роскоши.
По ковровой дорожке я повернул направо к лестнице, ведущей на внутренний балкон, но вдруг остановился… Помятая одежда являлась прекрасным поводом познакомиться с домом таинственного миллионера — настолько, насколько мне позволили бы незапертые двери. Я не собирался вторгаться в чье-либо приватное пространство, но побродить без провожатых по запутанным коридорам незнакомого дома — что может быть интереснее! К тому же дом показался мне немного странным… Во всяком случае, он не был похож на жилище, где обитает богема: за исключением расцветки моего какао-свита и яркого пятна одной единственной картины в гостиной, до сих пор везде я видел лишь голые белые стены, белую кожу обивки и сверкающий никель арматуры. Сама же гостиная произвела на меня впечатление спешно построенной, абсолютно нежилой, стерильной декорации, которую разберут, как только спектакль закончится.
Уже знакомая мне часть коридора, располагавшаяся сейчас по правую руку, вела на внутренний балкон с его гостиной, где сейчас кто-то мог быть. Поэтому я решил отправиться в противоположном направлении.
«Если кто-то встретит меня, — решил я, — скажу правду: искал, где можно погладить рубашку».
С этой мыслью я повернул налево, где в конце коридора густым золотом светилось нечто, отдаленно напоминавшее художественный витраж. Пройдя коридор и не встретив ни души, я вышел на небольшую лестничную площадку. Здесь было не просто прохладно, но холодно и влажно. Каменная лестница завивалась вокруг глубокого квадратного колодца, метра в два шириной.
Колодец… Одну минуточку! — я замер, почувствовав всем телом липкий, сковывающий разум озноб. Не об этом ли колодце говорил таинственный голос из моего подсознания — там, на внутреннем балконе?.. «Руди, эта шахта — единственный способ спастись. Доверься мне и ничего не спрашивай. На дне колодца — вода. Подводный грот соединяет колодец с океаном. Тебе нужно одолеть всего пять метров. И помни: ты должен бежать сюда, как только почувствуешь ЭТО».
Лестница уходила вниз, подсвеченная панно, выложенным цветным полупрозрачным стеклом (именно эту стену я и принял за витраж). Капли влаги стекали по разноцветным фрагментам мозаики, прячась в бордюрах причудливой окантовки. Я перегнулся через перила, которые также оказались влажными.
Наверху — оранжевым предзакатным светом светился еще один этаж. Внизу — в кромешной темноте едва просвечивали лестничные пролёты, ведущие на нижние этажи. С каждым этажом прозрачная витражная стена темнела: лучи заходящего солнца уже не в силах были добраться вглубь постройки, и последний уровень был неразличим: дна лестничной шахты попросту не было видно. Казалось, внизу подо мной простёрлась бездонная пропасть.
Я решил спуститься на самый нижний этаж. «На дне колодца — вода…». Именно сейчас мне выпал шанс проверить, так ли это. А заодно выяснить, имеют ли голоса, слышанные мной, хоть что-то общее с реальностью.
На одном из пролетов я провёл ладонью по стеклу полупрозрачной стены и прижался к нему лбом. Сквозь голубое — самое светлое — стеклышко мозаики слева был виден океан и часть угасающего неба; справа же, метрах в пяти, громоздилась мрачная туша скалы с ползущими по ней толстыми, словно канаты, цепкими лианами.
Так как я не знал, сколько этажей находится подо мной, я решил вести счет от верхотуры — для того, чтобы, возвращаясь, не заблудиться. Этаж надо мной будет первым; мой этаж — вторым. Один этаж — два пролета.
Еще один, третий этаж оказался точной копией моего: коридор вел от лестницы в небольшой холл; в холле широкие тамбуры заканчивались дверьми.
Та же самая картина предстала передо мной и на четвертом от верхотуры этаже (вопреки утверждениям Кристины, что дом имеет всего лишь три уровня). Четвертый уровень был не последним, и с каждым новым пролётом естественный свет всё больше угасал, а лестница погружалась в промозглый мрак. Когда я дошел до пятого уровня, я едва различал в темноте ступеньки. Океана за стеклами больше не было видно, а за полупрозрачным витражом серой массой струился камень скалы; даже лианы не спускались сюда. Стало ясно, что четвертый и пятый уровни не брались в расчет Кристиной: они были не видны снаружи, ибо врублены в скалу: снаружи отвесные каменные своды скальной породы почти касались стеклянной облицовки, создавая ощущение клаустрофобической сдавленности и наполняя внутреннее пространство холодной сыростью.
«Подводный грот соединяет колодец с океаном. Тебе нужно одолеть всего пять метров. И помни: ты должен бежать сюда, как только почувствуешь ЭТО».
Перегнувшись через перила, я вгляделся в черноту.
Никакого грота, соединяющего колодец с внешним миром, я не увидел. Более того: не видно было никакой воды. НЕ ВИДНО БЫЛО НИЧЕГО, словно колодец был бездонным. А это значило, что таинственный голос не прав: на дне колодца нет никакой воды. Скорее всего, оно выложено камнем, поглощающим и без того неяркий свет. Будь же в шахте вода и будь эта шахта соединена с океаном, снизу доносился бы беспрерывный плеск.
…На последнем уровне не было свободного прохода в холл: лишь глухая, тяжелая железная дверь. Очень легко, почти нежно, опасаясь, чтобы дверь не заскрипела, я потянул холодную мокрую ручку на себя. Зачем я это сделал? Не знаю. Казалось, какая-то таинственная сила влекла меня всё дальше, в глубины этого необычного дома. Дверь подалась тяжело, но открылась бесшумно. В лицо мне пахнуло теплой волной и запахом хлорки. Я сделал шаг в темноту и тут же уперся в стену коридора. Один его рукав уводил влево и был совершенно темен; под потолком же второго рукава, ведущего направо, висели плафоны с крошечными лампочками дежурного освещения. Идти в кромешную тьму было бы, по меньшей мере, неосмотрительно. Решив так, я двинулся по худо-бедно освещенной правой части коридора.
Коридор тут же завернул влево, обнаружив всю свою длину. В конце этого узкого (здесь едва могли разойтись двое) мрачного каменного рукава виднелся довольно яркий свет. Там было либо новое помещение, либо еще один поворот: сплошная стена в конце была выкрашена в белое, и белый подсвеченный прямоугольник несколько мгновений плясал перед моими глазами, пока я окончательно не привык к темноте.
Прижимая к груди скомканные рубашку и брюки, я двинулся вперед. Непонятное гудение раздавалось здесь, словно в недрах здания работала какая-то мощная подземная установка.
По левой стороне коридора располагалось несколько дверей. Первая дверь была отмечена небольшой табличкой.
«Tiefkűhlfach — Холодильная камера глубокой заморозки» — значилось на ней. Именно оттуда раздавалось гудение.
Следующая дверь имела пояснительную надпись «Kűhlschrank — Холодильник». Далее шла дверь с надписью «Консервированные продукты». Затем — «Склад».
Прежде чем я прочитал надпись на следующей двери, я услышал приглушённые голоса. Говорили шёпотом и я не мог понять, кому эти голоса принадлежат. Повидимому, разговаривали двое. Вжавшись в стену, я сделал ещё несколько шагов вперёд и напряг слух.
Пока ничего не было
Ужас начнётся ночью. Так что сегодня встречаемся.
Если он это устроит, значит, он ему нужен.
Я предупрежу его.
О чём? О том, что нельзя увидеть, почувствовать, пощупать?!! Не смеши. Он не станет слушать. И вообще, к чему это? Его планов не изменишь, так что не трать зря сил — только навлечёшь на себя беду.
Ты думаешь, я из сострадания?.. Тебе что, нужны свидетели?
Нам уже никто не помешает.
Если будет так, как он того хочет, нам ничего не останется. И я бы на твоём месте
Голос почти совсем сошёл на нет. Говоривший либо торопился, либо очень нервничал, и я не разобрал смысла сказанного.
— …брось дурить мне голову, — услышал я обрывок фразы, — Рудольф полный идиот! Он не нашел ничего лучшего, как вытащить на божий свет вещицы, лицезреть которые было еще рано!
Может быть, не будем говорить о покойнике гадости? — отрезали в ответ.
Послышалось какое-то шуршание, и я вновь ничего не разобрал.
…Несмотря на то, что местоимением «он» обозначалось, повидимому, не одно лицо, а два, было всё же понятно, что сегодня ночью начнётся какой-то ужас. И кого-то необходимо предупредить. Но этот кто-то не поверит, потому что ужас невозможно увидеть, пощупать и почувствовать. Что же это за ужас такой?.. И еще ясно, что сами заговорщики находятся под угрозой: лучше молчи, а не то навлечешь на себя беду. Но, несмотря на угрозу жизни, они готовы действовать: «Нам уже никто не помешает». И еще я понял самое главное: таинственный РУДОЛЬФ, чьё имя произносил в моей голове некто, действительно существует. Вернее, существовал, потому что теперь Рудольф мёртв.
…Я сделал ещё три шага, приблизившись к прикрытой двери, из-за которой раздавался шёпот.
Тем временем голоса вновь зазвучали разборчиво.
Сдавленно вскрикнули:
Всё! Иди! Поднимайся наверх. Они скоро хватятся тебя!
Ни одного слова без меня, ясно? — прошептали в ответ. — И только пойди против меня. Ты прекрасно знаешь, чем это кончится! Тебе мало того, что
Я перестал слушать: сердце мое бешено заколотилось при слове «иди». Сомнительно, чтобы в помещении, где происходил этот разговор, был второй выход.
«Сейчас один из них выйдет в коридор!» — завопило сознание.
В безотчетном порыве я отпрянул от двери, и — только не теперь! — из-под моей ступни раздался оглушительный в тишине длинного коридора хруст.
Голоса тут же стихли. Замерев, как вкопанный, в тусклом свете ламп я обнаружил, что наступил на валявшуюся на полу скорлупу грецкого ореха. Темноту в конце коридора прорезал упавший на черный каменный пол прямоугольник света: говорящие распахнули дверь. Не помня себя от страха, я бросился прочь по коридору к спасительному повороту. Замелькали проемы дверей: «Склад», «Консервы», «Холодильник», «Морозильная камера»… За моей спиной послышались шаги. Меня догоняли. Казалось, холодная рука ляжет сейчас на мое плечо, а затем дверь с надписью «Морозильная камера», мимо которой я как раз пробегал, откроется, и мое тело втолкнут туда, захлопнув герметичную дверь. В холоде при температуре «минус сорок» я не проживу и пяти минут. Хотя, может быть, мое бесследное исчезновение — в интересах всех обитателей острова? СТОП!
Далее мысль работала с быстротой молнии. Даже если мне удастся сейчас уйти незамеченным, я всё равно сойду с ума в доме, где этой ночью должен начаться какой-то ужас; где таинственный голос зовет некоего мертвого Рудольфа, а не менее таинственные голоса шепотом, без оттенка тембра, словно привидения, обсуждают тайну, от которой зависит еще чья-то жизнь. Даже если я доберусь до «какао-свита», всё равно в любую минуту я буду ожидать либо того самого «ужаса», либо визита неизвестных, чьи разговоры так опрометчиво подслушал. Так пусть моя судьба решится сейчас. Если суждено, меня затолкают в холодильную камеру. Но, скорее всего, этим вечером мы все просто посмеемся над тем, как я пал жертвой своей разбушевавшейся фантазии.
Остановившись и повернувшись лицом к своей судьбе, я громко проговорил:
— Халло, есть здесь кто?
На светлом фоне дальней стены выросла человеческая фигура.
Мурашки пробежали по моей спине. Про себя я решил, что если стоящий в том конце коридора двинется ко мне и в его руках я увижу нож или другой подозрительный предмет, который можно использовать в качестве оружия, вот тогда я точно рвану за угол коридора и успею добраться до главной двери, выводящей на лестницу. Затем в три счета я поднимусь на этажи, где, по крайней мере, будет светло.
— Кто это? — пролетел по коридору голос. Говорила женщина.
— Это Дьюи, — выдохнул я. — Я хотел погладить рубашку и искал служебку или что-то подобное…
— Идите сюда, прозвучал всё тот же голос, отдаваясь от голых стен коридора гулким эхо (из-за этого многократного отражения от стен я не мог услышать тембра и узнать говорящего).
Мне ничего не оставалось, как двинуться назад, к злосчастной двери.
— Я почти ничего не вижу в этой темноте, — признался я только для того, чтобы вызвать стоящего в конце коридора на разговор. По тону голоса можно судить о намерениях человека.
— Идите, не ошибётесь. Тут длинный коридор. Видите свет в конце?
— Вижу.
— Это я, Магда.
Легкие мои судорожно выдохнули холодный воздух, а затем задышали ровнее.
— Простите, Магда, — заговорил я, приближаясь, — у меня в девять встреча с Пабло, а моя одежда напоминает мешок для мусора! Мне нужен утюг. Где можно найти того, кто отвечает за хозяйство?
— Я отвечаю, — проговорила Магда.
— Вы?!! — воскликнул я. — Когда я встретился с вами наверху, я решил, что вы художница!
— Может быть, — пожала плечами женщина.
— Так это вы оставили мне записку в комнате-свит? — воскликнул я.
Магда не ответила на мое восклицание.
Теперь я мог видеть ее лицо. Ничего страшного и угрожающего не было в этом лице; только лишь некоторая усталость, которую я заметил и раньше.
Магда повернулась и повела меня в ту самую комнату, откуда раздавался шепот. Теперь в комнате этой не было никого, кроме нас. Комната представляла собой небольшое помещение, сплошь заставленное стеллажами, на которых находились самые разнообразные предметы — от электрических чайников и термосов наподобие того, что стоял на столике в джете, до целых кухонных агрегатов — таких, как микроволновые печи и полностью автоматизированные кофеварки. Именно за этими стеллажами мог находиться запасный выход.
Тот, с кем Магда вела разговор (а теперь у меня не было сомнений, что одним из заговорщиков была она), никуда не ушел и спрятался сейчас за полками. С какой целью?.. Чтобы наброситься на меня, когда я отвернусь? Чтобы просто-напросто остаться незамеченным?..
— Вы давно плутаете по этим коридорам? — поинтересовалась женщина.
— Вошел и тут же воззвал о помощи, — схитрил я, поворачиваясь так, чтобы не стоять спиной к стеллажам.
Справа от входа, слева от стеллажей располагался небольшой конторский столик. На столике — обыкновенная бухгалтерская книга, бутылка колы, фотография в рамке: молодой человек на фоне какой-то кирпичной стены; и радиоприемник.
— Вот, — указала Магда на радиоприемник, — единственное, что спасает меня в этой темноте.
— Радио? — уточнил я.
— Радио в этом подземелье, увы, не ловит, — объяснила Магда, — но я слушаю кое что получше: говорящие книги. Очень экономит время, если ты занят механической работой и тебе некогда присесть в кресло с книгой. Работаешь и параллельно слушаешь. Где ваша рубашка, давайте мне ее сюда.
Я протянул женщине помятые рубашку и брюки, подозревая, что разговор о радио и говорящих книгах она завела не случайно. Это был самый удачный способ оправдать голоса — в случае, если я всё же что-то успел услышать.
— А почему бы не ввернуть лампочки поярче, если так темно? — спросил я.
Магда посмотрела на меня сквозь очки, сдвинутые на нос:
— Экономия электричества. Остров всё же.
Развернув смятую одежду, она покачала головой.
— Подождите здесь, — проговорила она и исчезла среди рядов стеллажей.
Она вернулась через пять минут с брюками и рубашкой, висевшими на этот раз на дешевых пластиковых плечиках.
— Поспешите, уже без четверти девять, — бросила она сухо, и добавила: — В вашей комнате для вас еда в холодильнике, приборы в шкафчике.
— Я уже обнаружил, спасибо, — поблагодарил я.
— Вот как? — Магда посмотрела на меня испытующе. — Что вы ещё обнаружили?
— Ничего.
— В таком случае, если вам впредь что-то будет необходимо, вместо того, чтобы скитаться по тёмным коридорам, просто найдите меня.
— В принципе, я вас и искал, — заметил я.
— Ищите меня в гостиной или в саду. Если меня там нет, значит, я занята, — отрезала женщина.
Смущенный, я повернулся к двери. Начало пребывания в гостях у Пабло Эс-Андроса было явно омрачено. Чтобы как-то стереть из памяти женщины нелепый случай моего появления там, где меня не хотели видеть, я обернулся и поинтересовался:
— А чей это портрет стоит у вас на столе?
— Почему вы спрашиваете? — женщина вздрогнула, и в ее голосе я уловил нотки напряжения и тревоги.
— Просто этот молодой человек чем-то похож на вас… тот же нос, такой же высокий лоб, скулы…
— Идите! — проговорила Магда с явным раздражением. — Пабло будет недоволен, если вы опоздаете.
— А вы придете сегодня на мой концерт? — спросил я, на этот раз, совершенно искренне.
— А вам это так надо?
— Да.
— И почему же, разрешите спросить?
— Это же вы придумали с хлебом и солью, не так ли?
— Случайно узнала, что у русских так принято.
— И вы положили в холодильник шпроты в масле. Не так-то просто, живя здесь, раздобыть русские шпроты!
— Имея такие деньги, какие имеет Пабло, раздобыть можно хоть чёрта лысого, — отрезала женщина но, смягчившись, добавила:
— В одном русском романе я читала, что русские любят закусывать водку шпротами. Вот и достала несколько баночек для вас…
— Я вам за это очень благодарен, — проговорил я, двинувшись по темному коридору и сознавая свою полную ничтожность.
Когда я уже дошел до поворота, Магда окликнула меня:
— Эй, Дьюи…
Я обернулся.
— Там на фотографии… это мой сын.

продолжение

❈ ═══════❖═══════ ❈

назад, на оглавление